Глава 8. Тени прошлого молодого посла

Время стремительно приближалось к Часу Свиньи, к девяти вечера. Над Пусаном опустилась густая ночь, и лишь бледный свет молодого месяца на ясном небе освещал стены порта, серебрил прибрежные камни и помогал ночным стражам охранять мирный сон горожан.

Тадамаса задержался в гавани дольше, чем рассчитывал. Он обходил причалы, согласовывал время отплытия, отдавал последние распоряжения, проверяя готовность кораблей.

Гонцу, посланного в храм Сингон, удалось отыскать монаха не сразу. Когда тот наконец прибыл, он внимательно осмотрел небо и морскую поверхность. Затем нагнулся к воде и слегка намочил пальцы в море и поводил ими в воздухе, проверяя направление ветра, и уверил главу Пусанского Вэгвана, что море будет спокойным как минимум двое суток.

Сообщение принесло Тадамасе явное облегчение. Монах говорил уверенно: он отметил ровный ночной ветер с запада, ясную луну без ореола, мягкую рябь у камней и низкие крики чаек, которые устраивались на ночлег у самой воды – всё это обещало безопасный путь.

Тадамаса, коротко постучав в сёдзи и не дожидаясь ответа, вошёл в покои жены. Приподнятое настроение, вызванное благоприятным прогнозом погоды, читалось в каждом его движении.

Он что-то бормотал себе под нос, крепко держа в руке письмо советника короля Чосон. Шаги его были тяжёлыми, но уверенными, и лишь лёгкий наклон головы и слегка сведённые к переносице тонкие брови выдавали в главе Пусанского офиса лёгкую задумчивость.

Амико-сан сидела на мягкой циновке у низкого столика, аккуратно расправляя складки кимоно. В свете бумажных фонарей её силуэт казался утончённым и хрупким, как изящная кистевая роспись суми-э, где мягкий просвет между мазками напоминал спокойную пустоту энсо на рисовой бумаге.

– Амико! – голос Тадамасы прозвучал громче, чем он рассчитывал, нарушив мирную тишину покоев.

Амико-сан подняла глаза, слегка нахмурившись. Она промолчала, позволяя мужу, как обычно, сначала выплеснуть накопившиеся эмоции. Её спокойствие было для него, словно живым щитом, надёжно отражавшим любые его эмоциональные бури.

– Ну, как тебе этот Ли Ён? Или какое у него настоящее имя? – продолжил он, подходя к ней и опускаясь на колени напротив жены. Его массивная фигура рядом с ней казалась горой, возвышающейся над изящной фарфоровой статуэткой.

– Ты же уже поняла, что это сын Масаюки Кобаяси?

Амико-сан сохранила мягкую улыбку, позволяя ему договорить. Её лицо оставалось невозмутимым, хотя внезапная эмоциональная вспышка мужа была отнюдь не тем, что она ожидала услышать в этот час.

– Но вопросы, которые не дают мне покоя, – уже успокоившись под терпеливым взглядом жены, продолжил он уже тише, – Как Ли Су Илю удалось усыновить сына Масаюки и Киёки? И почему молодой посол столько лет оставался в тени?

Амико-сан задумалась, очаровательно наморщив лобик, а затем медленно ответила мужу:

– Насчёт того, почему молодой человек оставался в тени, я, разумеется, не могу сказать точно, но... – она слегка коснулась пальчиком губ, словно вспоминая что-то и, понизив голос, продолжила, – но я помню старого даймё клана Со – Масатоси. По слухам, он запретил отвечать на любые запросы о пропавшей семье японского дипломата, распространив приказ на весь Пусанский офис.

На мгновение она замолчала, затем так же тихо продолжила:

– Ходили слухи, что Со Масатоси, кроме Рэнтаро, недолюбливал и его младшую сестру Киёко, и не только из-за происхождения. Он почему-то считал, что именно она виновата в ранении самурая клана Симадзу и срыве многолетней сделки. А прежний даймё не любил упущенную выгоду. Хотя... может, это были лишь слухи, – она замолчала, не закончив.

– Давно ходили разговоры о неком молодом секретаре, – задумчиво подхватил жену Тадамаса, потряхивая письмом в руке. – Мне говорили, что этот помощник советника похож на японского аристократа и прекрасно владеет нашим языком. Но мне и в голову не приходило, что речь о сыне Масаюки и Киёки!

Амико-сан кивнула: её старушки-информаторы в землях Чосон тоже доносили о мальчике, которого Ли Су Иль часто брал с собой в инспекционные поездки.

Тадамаса замолчал, будто что-то вспоминая.

– В письме... – добавил он, – Ли Су Иль прямо пишет, – Ли Ён, усыновлённый им более двадцати лет назад, после трагических событий забыл своё имя и, возможно и есть пропавший сын Масаюки Кобаяси.

Он засуетился, и, забыв о бумаге, которую он держал в руке, забегал взглядом по комнате в поисках письма.

– Оно у вас в руке, – заметив его метущийся по кабинету взгляд мягко подсказала Амико, показывая веером на бумагу в руках мужа. Затем она, прикрывшись веером, с лёгкой насмешкой наблюдала, как её муж, сидя неподвижно, словно гора, суетливо вертел головой.

– Господин, вы сегодня действительно рассеянны, – Амико-сан улыбнулась и требовательно протянула руку за письмом.

Тадамаса громко хлопнул себя по лбу, выдохнул что-то вроде «да чтоб меня…», и немедленно протянул жене развёрнутый лист. Он попытался указать на нужные строчки, но его большие пальцы закрыли почти всё письмо.

Однако, Амико-сан сама без труда нашла их. Она сначала быстро скользнула по ним взглядом, но затем вернулась, прочитав их во второй раз, но уже медленнее.

Лицо её слегка изменилось: глаза сузились, губы, слегка растянувшись, сомкнулись в прямую линию.

– Ли Ён… – тихо сказала она, и в её обычно ровном голосе проскользнула едва слышная смесь растерянности, тревоги и радостного удивления.

Она надеялась, что сын Киёко когда-нибудь найдётся, но никак не могла представить, что он появится вот так, в роли посла Чосон, да ещё и под корейским именем. Она сидела, держа письмо в руке чуть в стороне, словно решая, стоит ли доверять этой информации.

Резкое движение мужа вывело её из размышлений. Тадамаса уже стоял, от волнения он подпрыгнул на месте и, заложив руки за спину, широкими шагами начал вымерять её маленький кабинет.

Два шага в одну сторону: он споткнулся о разложенные на полу циновки, сдвинув их. Наклонившись, аккуратно поправил их, он продолжил движение. Поворот: он слегка задел плечом изящную токоному. Два, аккуратных шага обратно, уже осторожнее, аккуратно высматривая куда поставить большую ногу, но вновь сдвинул циновку. На этот раз он не стал поправлять её: недовольно буркнув какое-то ругательство себе под нос, уже громче добавил:

– Да что за теснотища… Амико, нам придётся расширить твой кабинет. Тут развернуться негде.

Амико молчала, улыбаясь, внимательно наблюдая за неуклюжими действиями мужа. Идея расширения кабинета ей понравилась, но сейчас она не обратила на неё ни малейшего внимания.

Она знала своего мужа: сейчас он потопчется, поворчит, словно в поисках, куда бы пристроить неожиданно нахлынувшие эмоции, но до самого главного он ещё не дошёл… Она подняла на него спокойный, выжидающий взгляд.

– Но, если это правда, – начал он, показывая на письмо в руках жены, – то он… – он замолчал, подбирая слова, – он не просто посол. Это может быть нашим шансом… вернуть то, что мы потеряли. Вернуться в Эдо, как ты всегда мечтала.

Тадамаса, стоя перед женой, победно заулыбался. Плечи главы Пусанского офиса расправились, и казалось, что он, переполненный радостью, заполнил собой всё пространство небольшого кабинета. Он наклонился вперёд, заглядывая жене в глаза, но Амико-сан вместо радости с удивлением посмотрела на мужа.

– Господин… не объясните ли, откуда такая вспышка радости? И каким образом приезд корейского посла может приблизить наше возвращение в Эдо… учитывая, что в столице находится сёгун, который до сих пор не простил отца корейского посла, – она выделила последнее выражение, подчёркивая, что для человека, ревностно оберегающего чистоту крови, этот факт будет решающим.

Амико-сан, щадя самолюбие мужа, тактично не стала упоминать старшего брата Тадамасы, который, несмотря на годы, по-прежнему помнил тот «позорный инцидент». Иначе зачем бы он в самом деле прислал своих самураев на юбилей младшего брата.

Однако слушать историю мужа «о его встрече с давно ушедшим в мир духов отцом и их разговоре в дзигоку» в планы Амико-сан точно не входило.

– Мы напишем письмо сёгуну в Эдо и Императору в Киото! – запальчиво воскликнул Тадамаса. – Напишем, что нашли сына пропавшего японского дипломата Масаюки Кобаяси и его жены Киёко… после их убийства!

За окном, будто услышав эмоциональный порыв главы Пусанского офиса, в отчаянном карканье, похожем на хриплый истерический хохот, зашлась ворона. Через секунду её «смех» дружно подхватили подружки. Тадамаса с неприязнью покосился на приоткрытые сёдзи.

Амико-сан слегка приподняла бровь и, прикрывшись веером, задумалась, хотя и совсем о другом.

«Нужно всё-таки что-то делать с этим порывистым поведением мужа…» – промелькнуло у неё в голове.

Она положила свою маленькую ладонь на огромную ладонь мужа. Когда он повернулся к ней, она мягко посмотрела ему в глаза и, медленно отведя взгляд, спокойно, но твёрдо спросила:

– Ты действительно думаешь, что сёгун или Император воспримут это с восторгом?

Она вспомнила о письме Ли Су Иля, всё ещё держа его в руке. Перевернув бумагу на чистую сторону, она «начала» читать несуществующий текст:

– «Мы нашли корейского посла…»

– «Сознавая дерзость своих слов, смиренно осмеливаюсь донести…» – перебил её Тадамаса. – Нет, ну я бы так начал, если бы писал ему письмо.

Амико-сан закатила свои прелестные глаза, словно безмолвно спрашивая: «Ну почему я?» Сверкнув на мужа испепеляющим взглядом, она пропустила его замечание и упрямо продолжила:

– «Мы нашли корейского посла, молодого человека по имени Ли Ён. Он невероятно похож на Масаюки Кобаяси, вашего преданного дипломата, погибшего при исполнении поручения, согласованного с кланом Со, в целях защиты ваших экономических интересов. Но ни он сам, ни мы не знаем его настоящего имени. Мы даже не знаем, как и почему он выжил…»

Она чуть наклонила голову и, посмотрев на уже успокоившегося мужа, спросила:

– Ты правда хочешь, чтобы именно так звучало твоё послание? Она приглушила голос, тщательно взвешивая каждое слово:

– Да после одного взгляда на его корейское имя… – она аккуратно положила письмо на низкий столик и, взяв тэссэн, элегантно взмахнула им. Веер с коротким звонким щелчком резко раскрылся, обнажив смертоносные, остро заточенные стальные пластины, – безмолвная демонстрация того, как сёгун или Император презрительно отбрасывают это письмо в огонь, лишь прочитав корейское имя молодого дипломата, – они просто перестанут читать.

Она вновь посмотрела на мужа и, убедившись, что Тадамаса это понял, продолжила, мягко, но без тени сомнения:

– Если мы представим его таким образом, какую реакцию ты ожидаешь? Она замолчала, дав Тадамасе осознать сказанное, а затем тихо добавила:

– Ты помнишь, что сделал сёгун с Масаюки. Ты действительно веришь, что он не поступит иначе с его сыном, молодым послом иначе?

Но на этот раз Тадамаса удивил жену своей неожиданной уверенностью. 

– Во-первых, это было более двадцати лет назад молодой даймё, Токугава Иэнари, принявший такое решение об изгнании отца, может отличаться от решения уже постаревшего даймё по отношению к его сыну, – начал он сдержанно, но твёрдо, подражая манере жены раскладывать доводы по пунктам, скорее для себя, чем для неё, чтобы не сбиться.

– Во-вторых, молодой посол ведёт себя достойно: он по-японски сдержан и, несмотря на молодость он, кажется настоящим дипломатом. Я надеюсь, сёгун это оценит...

На втором пункте, под взглядом жены и вздёрнутой вверх бровью, он всё-таки сбился, подумав, какое отношение это имеет к решению сёгуна. Он остановился, поглядывая на жену, которая сидела, слегка помахивая веером, и, неопределённо-задумчиво и покачивала головой.

Главе Пусанского офиса было непонятно согласна ли она с приводимыми им доводами или нет, но решив продолжить, он с ещё большим усердием начал приводить новые факты в пользу признания сёгуном молодого дипломата.

– В-третьих – он действительно, как две капли воды похож на своего отца – погибшего Масаюки Кобаяси.

Для большей убедительности, он резко провёл пальцем над правой бровью, изображая шрам.

– В четвёртых – это письмо, – Тадамаса взял с низкого столика письмо и потряс им, – в котором, Ли Су Иль пишет, что усыновил мальчика двадцать пять лет назад в Буддистском монастыре, в то же время, когда были убиты Масаюки и Киёко Кобаяси и пропал их маленький сын.

Его голос звучал то уверенно, то настороженно, наблюдая за реакцией жены, которая, всё также внимательно слушая эмоциональную речь мужа, то одобрительно покачивая головой, то морщила свой очаровательный лобик. 

Слушая мужа, она, как всегда, держалась невозмутимо: несомненно, в словах её мужа была доля правды. В ссылку отца Ли Ёна, Масаюки Кобаяси, отправлял Токугава Иэнари.

Да, он всё ещё формально был при власти, но уже передал её в пользу своего приёмного сына Токугавы Иэёси, поэтому последнее слово будет за ним... Но, конечно же с учётом мнения старого сёгуна.

«А, в этом случае... – она слегка прищурилась, – в этом случае всё будет зависеть не столько от поведения посла, сколько от того, как мы сможем, с выгодной для нас стороны, преподнести Токугаве Иэнари, этого молодого посла – инчин но чи... Сможем ли мы убедить его, что признать сына опального самурая, что это не признание его прошлых ошибок, а... его величайшая мудрость?»

«Хотя, – она грустно покачала головой своим мыслям, – Одних старость делает добрее и сентиментальнее и, быть может он растрогается истории потерянного сына страны Ямато и примет его, – она вновь прищурилась, ноздри её прелестного носа слегка расширились, зрачки слегка увеличились, словно она уже была готова к борьбе за сына лучшей подруги, – а других – лишь подозрительнее и он в своей привычной манере разделается с мальчиком, также, как и с его отцом, Масаюки Кобаяси. На какую же чашу весов качнётся дух Иэнари?»

Её мысли плавно переключились на сёгунский двор, вернее на придворных и сановников. Ведь именно от их коллективного мнения, от этих закулисных интриг и расчётов, а не от мимолётного настроения правителя, в конечном счёте и будет зависеть судьба сына Киёко.

«Для знати внешность и манеры иногда значат больше, чем родословная, – продолжала думать она».

В её голове появился образ молодого человека: высокий рост и Амико-сан слегка покосилась в сторону мужа, словно сравнивая свою мысленную картинку молодого посла с мужем: муж был немного выше. Она улыбнулась и вновь вернулась к образу молодого человека: правильные, слегка холодноватые, даже слегка надменные черты красивого лица, спокойный, казалось слегка отстранённый взгляд. Высокомерную картину выражения его лица «портили» живые глаза, который по молодости он, при всём старании не мог скрыть: любопытные горячие, они то вспыхивали от любопытства, смущения, досады... или влюблённости, когда он смотрел на их дочь.

Но вслух, чтобы пока не поддерживать иллюзии мужа, она ничего не сказала, лишь одобрительно улыбаясь, кивнула мужу. Тадамаса поощрённый кивком жены закончил своё перечисление с лёгкой долей оптимизма:

– В-пятых, если он покажет себя на переговорах здесь и на Цусиме...  

Амико-сан, дождавшись окончания пламенной речи мужа, жестом велела Тадамасу сесть: вдвоём стоять, а тем более ходить в её маленьком кабинете было бы слишком тесно и неудобно. Она встала, её движения были размеренными: она обдумывала каждый шаг. Подойдя ближе, она мягко положила руку на плечо мужа. На шестом десятке лет она наконец-то научила своё «милое чудовище» хоть чему-то, хотя бы внешне подражать её поведению.

Подойдя к мужу, она с улыбкой склонилась к его большой голове и, отвечая на его доводы, тихо сказала: 

– Дорогой муж, наша задача сейчас не писать писем, а создать ситуацию, в которой его японская кровь станет не угрозой для сёгуна, а даром для него, и, конечно для нас...

Она сделала небольшую паузу, вновь подошла к столу, взяла палочку для каллиграфии, и, слегка проведя ею по бумаге, нарисовала какой-то невидимый иероглиф, затем нахмурилась и аккуратно положив её на подставку, продолжила:

– Ты абсолютно прав: давай посмотрим, как он проведёт переговоры здесь и, насколько он будет компетентен в вопросах обсуждения дани. Затем понаблюдаем, как он покажет себя на Цусиме... Если его манеры, его знание языка и его умение вести переговоры заставят всех увидеть в нём не корейского шпиона, а потерянного сына Ямато, вернувшегося домой, то слухи быстро дойдут до сёгуна... Твоя идея, в целом верна, Нагаи, но спешка – наш враг.

Она, наконец, коснулась письма кончиками пальцев, отодвинув его в сторону, как отодвигают, сделавшую свой ход, фу (японскую пешку) в сёги (японские шахматы), но, в нужный момент достать её вновь, превратив её в более сильную фигуру.

– А мы будем незаметно наблюдать и помогать, в силу его и наших скромных возможностей там, где это необходимо, и дадим ему возможность блеснуть. А когда его успех станет всем очевиден... вот тогда мы представим наши доказательства сёгуну. Не как просьбу, а как триумфальное возвращение того, кого давно считали ушедшим к духам, и тебя, того, кто его вернул.

Услышав, как жена мягко приписала ему будущую заслугу, Тадамаса сначала вспыхнул довольной улыбкой. В его глазах мелькнули самодовольные искры, как у мальчишки, которого похвалили за отлично выполненное задание. Но спустя мгновение он уловил скрытый смысл её слов и осознал, насколько точно и тонко Амико поддержала его: не льстя, а направляя.

Он поднял взгляд и понял, что Амико-сан приняла его, на первый взгляд, абсурдное предложение всерьёз. В её глазах вспыхнули те самые очаровательно опасные искорки, смесь приятного изумления с лёгкими нотками холодной рассудительности. Этот взгляд она бросила на него в тот самый первый раз, когда он, ворвавшись в дом его отца, решил «спасти её от нищеты». Тогда он впервые и навсегда полюбил этот взгляд.

– Так что твой оптимизм, мой господин, – после короткой паузы произнесла Амико, – не лишён основания. Но в этот раз мы пойдём не по пути кэнка, где побеждает тот, кто быстрее и громче, а выберем кёкутё но мити, путь черепахи: медленный, надёжный и просчитанный. Согласен?

Она улыбнулась, наблюдая, как Тадамаса кивнул, принимая её слова. Он сидел и рассеянно скользил взглядом по её кабинету, задержавшись на письме, лежащем на маленьком столике, а пальцы невольно начали ритмично постукивать по краю циновки, покрывающей татами.

Он медленно перевёл взгляд на полуоткрытые сёдзи: свежий воздух мягко перетекал в комнату, смешиваясь с тёплой неподвижностью маленького пространства и принося лёгкую свежесть осеннего вечера.

За окном листья кружились в медленном осеннем танце, но их плавные движения не успокаивали главу Пусанского офиса, а только раздражали его. Они напоминали ему о чём-то неуловимом, словно он забыл сказать Амико что-то важное: брови сдвинулись, по щекам заходили желваки. Он уставился вниз, на циновки, словно мысль должна была проявиться прямо на их переплетении… и даже слегка провёл пальцем по поверхности, будто помогая ей выйти наружу.

В комнате воцарилась тишина, казалось, после слов Амико-сан атмосфера должна была разрядить, но была всё ещё наполнена скрытым напряжением.

Наконец, Тадамаса усмехнулся и на его лице появилось то самое выражение, которое Амико-сан знала слишком хорошо. Это был азарт, с которым её муж вынашивал свои на первый взгляд безумные, но порой удивительно гениальные планы. 

– А что, если… – его голос прорвал тишину, а в глазах заплясали лукавые огоньки. – А что, если выдать нашу Сору-тян за этого молодого дипломата, Ли Ёна?

Он довольно хмыкнул, словно уже видел перед собой все детали своей идеи.

– Молодой посол «пойман её тенью», – язвительно бросил он, и усмешка получилась такой же едкой, – Ты сама видела, как он на неё смотрел сегодня вечером.

«Ах вот оно что… молодой посол по уши утонул в её очаровании», – поняла Амико-сан насмешливое высказывание мужа... 

Амико-сан ответила не сразу. Её взгляд стал задумчивым, словно она оценивала идею мужа. Несмотря на всю нелепость его предложения, их дочери Соре-тян было семнадцать лет. Она, с точки зрения японского общества, была «и-нокоори мусумэ» – девушкой, которая осталась в доме родителей, и, с молчаливого сожаления и согласия Амико-сан, уже собиралась уйти в монастырь.

А причиной всему была наследственность: высокий рост: то, что для её старшего брата и их сына Кэна было гордостью и неоспоримым преимуществом, для неё, девочки, он стал тихим проклятием.

В глазах Амико вдруг вновь промелькнули те самый любимые Тадамасой искорки. В её воображении будто развернулась изящная миниатюра: на рисовой бумаге, лёгкой и уверенной кистью мастера, вновь проявился высокий, по-японски красивый силуэт молодого посла.

Чуть в стороне та же рука мысленно вывела образ Соры-тян: ровный, утончённый, как изящная линия туши, послушная движению кончика кисти искушённого каллиграфа. Амико мысленно подвела оба силуэта чуть ближе, чем позволили бы правила строгого этикет: незнакомого молодого мужчину и незамужнюю юную девушку.

Словно сдвигая миниатюры на облачной ширме, она увидела, как композиция стала гармоничной, и её губ коснулась едва заметная, тихая улыбка.

Но соглашаться так быстро, значит подыграть мужу слишком легко. Надо было выслушать, что он ещё скажет и как он станет защищать свою «гениальную» мысль.

– Тадамаса, – наконец произнесла она, её голос звучал спокойно, но в нём была едва уловимая нотка предупреждения.  –  Ты не думаешь, что это может оказаться... слишком рискованным? Мы даже не знаем, насколько этот молодой посол верен своему королю и чьи интересы он будет отстаивать в переговорах об увеличении дани.

Она начала медленно прохаживаться по кабинету. Её шаги оставались изящными и почти невесомыми, но в её движениях появилось что-то непривычное – не по-японски прямолинейное, даже чуть властное. 

– Если ты хочешь доверить ему не только дочь, но и часть нашей судьбы, ты должен быть уверен в нём, как в самом себе,  –  добавила она, её слова звучали скорее как факт, чем как совет.

Обернувшись к мужу, Амико-сан слегка приподняла брови, её взгляд скользнул по письму в его руках и задержался на его лице.

– Выдать Сору-тян? – повторила она, её голос прозвучал необычно низко и чуть растянуто, тщательно взвешивая каждое слово. В её интонациях не было ни испуга, ни сомнений – только сдержанное любопытство, будто она рассматривала идею со всех сторон, выявляя скрытые углы.

Она сделала шаг вперёд. Движения её были плавными, почти змеиными. Чуть склонив голову, она ловила его взгляд.

– И как ты это себе представляешь, Тадамаса? –  спросила она негромко, но в голосе уже прозвучала едва уловимая нота вызова. – Ты уверен, что это укрепит наш род… а не приведёт к новым осложнениям?

Было видно, что Амико-сан уже всерьёз заинтересовалась предложением мужа. Её вопросы были не упрёком, а попыткой просчитать слабые места: не разрушить, а проверить на прочность его идею.

Её последние слова прозвучали мягко, но с нажимом, как веерный удар, нанесённый изящной рукой в шёлковом кимоно. Она опустилась рядом с мужем и, прикрыв глаза, погрузилась в раздумья.

– В этот раз – нет, – уверенно произнёс Тадамаса, но его голос слегка дрогнул, и в этой дрожи звучала тень сомнения, которую он не хотел признавать даже себе. Теперь уже он поднялся и начал мерить шагами комнату, сцепив руки за спиной.

С каждым шагом его взгляд становился всё более уверенным, как у путника увидевшего проявившуюся лунную дорожку на воде, указывающую безопасный путь в бушующем море.

– Если он действительно сын Масаюки, – заговорил он громче, – это откроет нам все двери. Этот брак свяжет нас с ним кровными узами, и…

Он резко остановился, обернувшись к Амико-сан. Его лицо было напряжено, как от сильного внутреннего напряжения, а в глазах загорелся яркий, почти безумный огонь.

– Я смогу выполнить данное тебе обещание – ты сможешь вернуться в Эдо! – воскликнул он, словно уже видел славу и триумф, которые их ждут.

–  Мой муж, не кричи пожалуйста, – слегка поморщившись от радостного крика мужа, спокойно заметила Амико-сан.

Она указала на место на татами.

– Сядь и успокойся. Я спрашивала, как ты себе представляешь брак нашей дочери и корейского посла... – она вновь забыла непривычное для японского слуха имя, но быстро вспомнив, спокойно продолжила, – Ли Ёна?

Пока Тадамаса, смутившись, собирал свои мысли, осознавая, что ответил вовсе не на тот вопрос, Амико-сан молчала. Её взгляд был опущен, лицо по-прежнему спокойным, но внутри шёл холодный расчёт.

Она аккуратно взвешивала каждый вариант возможности исхода такого брака, чтобы не допустить ни одной ошибки. На этот раз ей не потребовалось много времени, чтобы прояснить мысли.

«На этот раз, вполне возможно, Нагаи не выдаёт желаемое за действительное...– с интересом продолжала анализировать слова мужа и ситуацию в целом, Амико-сан, – но… возможно, он прав. Сёгун, состарившись, действительно может сменить гнев на милость и простить Ли Ёна, тем более, то, что произошло более двадцати лет назад, осталось в прошлом. Возможно, сёгун стал старше и мудрее, а зрелый ум способен признать свои ошибки. Ведь Масаюки никогда не совершал ничего, что могло быть направлено против Императора или сёгуна. Наоборот, он всеми силами пытался доказать свою лояльность, особенно сёгуну. Он что-то тогда раскрыл, но, к сожалению, подробности тогда прошли мимо неё. 

Однако полагаться только на милость сёгуна было бы недальновидно, продолжала размышлять она, – но, чтобы получить правильное решение, Ли Ёна надо будет представить в нужном свете. Придётся проделать кропотливую, тонкую работу… и это ещё при условии, что сам Ли Ён примет «правильное» решение и будет действовать по моим указаниям».

Она медленно вдохнула, чуть прищурив глаза. «А вот это весьма сомнительно… – мысленно отметила она и вспомнила взгляд молодого посла. – Слишком уж в глазах этого молодого посла читалась та самая преданность Чосону, что пускает корни глубже, чем память о детстве. Опасно строить расчёты на зыбком песке его японской крови, если сердце и долг уже отданы другой земле».

Амико-сан встала с татами, прошла к столу, аккуратно слегка поправив кимоно, села в кресло. Кабинет казался слишком тесным для двоих, особенно когда один из них был таким крупным, как Тадамаса. Она скрестила руки на коленях: её пальцы невольно расслаблялись, внутреннее напряжение постепенно отступало. Ей было достаточно аргументов подтверждающих правоту слов мужа.

– А ещё, – совершенно неожиданно подал голос Тадамаса, выложив, пожалуй, главный довод, – этот мальчик ведь сын твоей лучшей подруги Киёко?

Амико-сан внутренне вздрогнула от замечания мужа. Да, это была правда! За всем этим обсуждением она совершенно забыла, что пытается рационально обсуждать сына её лучшей подруги, дружбу с которой они пронесли до её ухода в мир духов.

Казалось, внешне ничего не изменилась, Амико-сан также сидела за столом с полуприкрытыми глазами, слегка обмахиваясь веером, но внутри, после, казалось бы, безобидной реплики мужа, уже шла напряжённая работа мысли: весы склонились в сторону сына лучшей подруги Ли Ёна.

Быстро справившись с переполнявшими её эмоциями после напоминания мужа, она встала и подошла к нему вновь. Лёгкая, почти кокетливая улыбка скользнула по её губам, как солнечный лучик на воде.

– Мой дорогой муж давай не будем торопиться, – произнесла она мягко, её голос звучал обманчиво спокойным, но в интонациях промелькнули лёгкие искорки задорного азарта – эта игра начинала её увлекать.

Тадамаса подался вперёд, его глаза вспыхнули с новой силой. Он уже понял: жена приняла положительное решение. 

– Что мне нужно сделать, Амико? Я готов! – воскликнул он, не скрывая своего энтузиазма.

– Организуй встречу... Пусть он придёт завтра. Я хочу, чтобы он увидел меня и Сору-тян.

– Встречу, завтра, ты уверена? – переспросил Тадамаса, удивление на мгновение промелькнуло в его голосе, но затем быстро сменившееся на восхищение женой.

– Абсолютно, – твёрдо кивнула Амико, теперь её тон уже был непреклонным, но всё же мягким. Её губы изогнулись в лёгкой, почти кокетливой улыбке.

– Ты ведь знаешь, Тадамаса, никто не может устоять перед очарованием нашей девочки, Соры-тян... Она сделала паузу, затем с лёгким задором добавила:

– И перед твоей Амико тоже, разве не так?

Тадамаса улыбнулся так широко, что его крупное лицо озарилось неожиданной, почти непривычной для него детской мягкостью. Он, не вставая с места, слегка наклонив голову, уже тихо произнёс: 

– Когда ты принимаешь мои безумные идеи, таким голосом и тоном, я готов свернуть горы, Амико, – его голос стал ниже, обрёл бархатистые оттенки.

Он смотрел на неё так, словно видел впервые, и в то же время с ощущением, будто знал её в прошлой жизни. Своевольная карма, по своей, одной ей известной прихоти, возможно, ответила на его мольбы в прошлой жизни: она нашла её, Амико в несметном количестве миров и времён, позволив соединиться им вновь в этой жизни.

Внутри него поднималась волна нежной любви и восхищения, с одной стороны, такая до боли знакомая, а с другой – каждый раз удивляющая своей новой, неведомой до того силой.

«Я люблю её так сильно, – подумал он. – Когда её глаза блестят от азарта, мне хочется слиться с ней навсегда, запереть этот свет в своей душе и никогда не отпускать...»

Тадамаса протянул руку и осторожно коснулся её плеча – его жест был бережным, почти почтительным, словно он боялся разрушить магию момента. 

– Я всё устрою, Амико. Завтра утром, в Час Дракона, мы с ним встретимся в моём кабинете, – быстро проговорил он, его голос вновь обрёл твёрдость, но в глазах ещё теплилась нежность.

–  Дорогой муж, – медленно произнесла Амико, всё ещё раздумывая. Она подошла к своему столику и осторожно потрогала уже остывший чайник. Рука потянулась к колокольчику, но передумала и вместо этого взяла двумя руками пустую холодную чашку, словно пытаясь остудить свои ставшие тревожными мысли. Затем она поставила чашку на изящный столик и продолжила:

– Не мог бы ты пригласить молодого посла...  –  она слегка поморщилась, сделав короткую паузу, словно никак не могла привыкнуть в имени молодого посла, – Ли Ёна. Он ведь довольно молод, и я хочу понять, насколько его намерения искренни. Может быть, стоит быть более осторожными с таким человеком, не находишь?

Тадамаса коротко кивнул в знак согласия: он понял, что хоть жена и согласилась, но всё же она напряжена из-за новости, связанной с возможным браком их дочери, Соры-тян и молодого посла, Ли Ёна: что-то в молодом человеке её всё ещё настораживает.

– Молодой посол Ли Ён, – повторила она твёрдо, словно запечатывая в памяти его имя. – Пусть он придёт не в ваш кабинет, а в нашу резиденцию.

Она замолчала на мгновение, её взгляд вновь остановился на пустой чашке:

– И, пусть письмо-приглашение ему передаст сама Сора-тян. Завтра он будет ждать вас около кабинета в Час Дракона, верно? Тогда Сора-тян передаст ему письмо и прогуляется с ним до вашей резиденции. Так будет гораздо удобнее.

Тадамаса слегка приподнял брови, слушая её предложение. Он почувствовал, что жена уже начала плести свою игру, но лишь ответил: 

– Я понимаю, – сказал он, едва заметно кивая. – Всё будет так, как ты сказала.

Амико-сан спокойно посмотрела на мужа: в её взгляде он увидел подтверждение своим мыслям – уверенность человека, чей план уже продуман до мельчайших деталей.

Но, внезапно Тадамаса нахмурился, будто только что осознал возможную проблему. 

– Но как она пойдёт одна с молодым человеком? – воскликнул он, его голос был полон беспокойства. – Это же будет выглядеть непристойно и может скомпрометировать нашу Сору-тян!

Амико-сан лишь слегка улыбнулась, её лицо оставалось безмятежным, словно она предвидела все его возражения. 

– Не беспокойся о её чести, дорогой муж, – произнесла она с лёгкой ироничной ноткой в голосе. – Я отправлю с ней её наставницу, Сайо. Её присутствие обеспечит всю необходимую строгость, и никаких разговоров не возникнет.

Она тихо засмеялась, её смех был мелодичным и уверенным, словно эта небольшая хитрость была для неё не более чем игрой.

– Пусть они прогуляются, – продолжила она, её голос звучал мягко, но твёрдо. – Ни один слух не сможет приклеиться к этой ситуации, если Сайо будет рядом.

Тадамаса нахмурился, его плечи слегка напряглись. Он всё ещё ощущал внутреннюю тревогу, которую не могли развеять её слова. Ему было трудно смириться с мыслью, что всё обстоит так просто, как казалось Амико-сан, но хорошо знал её склонность к продуманным, тонким ходам, которые всегда были на грани дозволенного. 

– Сайо, Сайо… – задумчиво повторил Тадамаса, нахмурив густые брови.  –  Ты знаешь, у меня от её присутствия... – Он замолчал, словно подбирая подходящие слова, но так и не смог найти их.

Взгляд главы Пусанского офиса смягчился, как будто он пытался уловить суть того странного чувства спокойствия, которое она вызывала.

Перед его внутренним взором возник её образ. Загадочно-красивая молодая девушка невысокого роста и лицом, в котором сочетались, казалось бы, несовместимые черты: высокий лоб, большие глубокие светло-серые, похожими на лунные зеркала глаза, нос с горбинкой, тонкие губы-ниточки, ямочки на щеках, появлявшиеся при улыбке, и острый подбородок. Её лицо было необычным, но именно это делало его ещё более запоминающимся, словно созданным мастером, который предпочёл загадку идеалу.

Но больше всего его внимание привлекли её волосы. Когда он впервые увидел её сверху, он не мог отвести взгляд: густые чёрные волосы, как ночное небо, и у корней каждый локон отливал серебром, будто лунный свет оставил на них свой след. Этот тонкий, едва уловимый контраст придавал её облику необычность, не бросаясь в глаза сразу, но не позволяя забыть.

На солнце её волосы казались живыми: чёрные пряди переливались, а серебристые корни мягко мерцали, словно серебряные нити, вплетённые в чёрный шёлк. Эта деталь заставила Тадамасу чувствовать себя странно, словно он смотрел не на человека, а на неразгаданную тайну.

Тадамаса очнулся от воспоминаний, услышав слова Амико:

– Это та самая служанка, которая передала мне стеклянный фиал... Помнишь? Тот сосуд, который португальцы называют бидоро, – она обвела в воздухе очаровательными пальчиками, рисуя форму флакона. – Его содержимое спасло тебе жизнь, – закончила Амико-сан.

Она на мгновение задержала взгляд на Тадамасе и тоже вспомнила не столько саму наставницу-служанку дочери, сколько ужасную ситуацию с его отравлением.

Тадамаса нахмурился, но быстро скрыл эмоции за маской безразличия. Он провёл ладонью по виску, словно стирая тревожные мысли. 

– Я мало что помню, – произнёс он медленно. – Всё произошло слишком быстро.

Амико на мгновение задержала кисть над бумагой, затем спокойно сказала: 

– Порой судьба преподносит нам неожиданные дары, – задумчиво промолвила она.

Повисла тишина. Тадамаса перевёл взгляд на окно, за которым тянулся узкий внутренний двор. Он не любил размышлять над интригами, предпочитая решать проблемы прямыми методами, но Амико всегда смотрела на ситуацию глубже. 

– У меня в её присутствии ощущается что-то... – первой заговорила она, её голос прозвучал мягко, но уверенно, – то, что приносит спокойствие. Чувство какой-то... стабильности, что, возможно, вызывает у вас чувство страха.

Амико-сан увидела, как лицо мужа стало наливаться кровью и тот уже собрался что-то гневно возразить, но она перехватила его взгляд и быстро поправилась:

– Господин, – её голос стал ещё мягче, почти извиняющимся. – Я имела в виду не животный страх, а страх потери контроля над ситуацией.

Тадамаса нахмурился, его пальцы сжались в кулак, он не слишком хорошо понял, что сказала его жена, но она слишком хорошо знала его натуру. 

– Это был единственный человек, который действительно пришёл вам на помощь, когда вас отравили, – добавила она, её голос всё ещё звучал ровно, но в нём чувствовалась сила. – Она буквально спасла вам жизнь за один день.

Амико-сан замолчала, её взгляд потемнел, будто она пыталась вспомнить нечто ускользающее, едва уловимое. Затем она слегка встряхнула головой, словно отгоняя тень наваждения.

– Я знаю одно, – наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала та убеждённость, к которой Тадамаса всегда прислушивался и уважал, – Сайо никогда не причинит вреда Соре-тян. В этом я уверена, – твёрдо закончила она.

Тадамаса медленно кивнул: странное, необъяснимое чувство спокойствия, связанное с присутствием Сайо, никогда не покидало его. Это чувство ощущалось, как тёплый ветерок: почти невидимый, но вполне реальный, словно невидимые доспехи, оберегающие его от тревог.

Её слова звучали столь убедительно, что даже он, привыкший полагаться не только на свою силу, но и на её рассудительность, как всегда, подчинился её воле, не возражая против её слов.

– Амико, так какие у нас планы на молодого корейского посла? – спросил он наконец.

Амико-сан чуть склонила голову набок, её губы тронула лёгкая улыбка. 

– Пока что мы будем просто наблюдать за ним.

Тадамаса усмехнулся. Он знал, что, когда Амико начинала «наблюдать», это означало, что в её голове уже выстроился сложный план. 

– Просто наблюдать за Ли Ёном и ничего не предпринимать? –  неожиданно переспросил он, снова глядя на жену.

Амико-сан задержала взгляд на свитках перед собой. 

–  Не просто наблюдать, а направлять ситуацию в нужное нам русло. А что касается Ли Ёна... Он мне просто интересен, мне необходимо понять, может ли он действительно стать частью нашей семьи.

Впервые увидев молодого корейского посла, Амико-сан сразу отметила его безупречный японский: речь была дипломатичной, выверенной, по-японски сдержанной. Окинув его взглядом, она оценила и лицо, и осанку –перед ней стоял человек, достойный стать преемником Нагаи Тадамасы.

Но всё это станет возможным только в том случае, если молодой посол, обладающий выразительной японской внешностью, свободно владеющий языком, умеющий управлять эмоциями, знающий придворные интриги Чосона и корейскую культуру, а если ещё и проявит глубокое понимание экономики провинций и положения Королевства Чосон в целом – только тогда…

Только тогда, если он сделает правильный выбор, если он справится со своими «Они» – тенями прошлого и найдёт путь, что даёт ему стремление двигаться вперёд и приносить пользу. Для себя. Для своей семьи.

Амико-сан искоса взглянула на мужа. По её мнению, если Ли Ён действительно сможет со временем заменить Тадамасу на посту главы Пусанского офиса, то сам Тадамаса уже был готов сделать следующий шаг – занять достойную должность в клане Со.

Возможно, пост старшего советника по вопросам корейской дани... А может и пост гэнро клана: Танэгава Юкимото был уже слишком стар для этой роли и Амико-сан была больше, чем уверена, что он с радостью ушёл бы на достойную пенсию.

Именно ради этого Амико-сан и собиралась направить мужа – и, возможно, присоединиться к нему и молодому корейскому послу в поездке на Цусиму.

Её же было необходимо было самой прояснить обстановку внутри клана Со и, конечно, постараться понять истинные намерения их «партнёра» –тайного советника Кобаякавы Харунобу, с его всё более странными и настораживающими запросами. Но пока что о своих планах на совместное плавание с мужем и молодым послом Амико-сан решила не говорить.

Напоследок Амико-сан внимательно посмотрела на Тадамасу, который уже собирался выйти и стоял у сёдзи. 

– Нагаи, когда ты отправляешь Ли Ёна на Цусиму?

– Завтра утром, – он немного задумался, дотронувшись до одной из створок сёдзи кабинета, потом видимо что-то посчитав в уме, исправился, – Нет, наверное, всё-таки, послезавтра утром, – громко подтвердил свой ответ Тадамаса. – Монах обещал мне два дня спокойного моря.

Амико-сан слегка прищурилась.

– Не стоит ли тебе самому составить ему компанию и навестить Цусиму? – её голос был мягким, но в словах читался прямой намёк - составить компанию молодому послу.

Она посмотрела Тадамасе прямо в глаза.

– На Цусиме творится что-то непонятное. Как ты уже заметил, от нашего «партнёра», тайного советника клана Со, Кобаякавы Харунобу, поступают..., – она помедлила с окончанием, – странные запросы.

Амико-сан чуть склонила голову, выдерживая паузу. 

– Точно такие же странные, какие я получаю от своих старушек – о нём самом.

Тадамаса усмехнулся, но в его взгляде промелькнуло напряжение.

– Амико… Я же говорил тебе, что завтра прикажу Ли Ёну отправить всех его людей домой. – Он скрестил руки на груди. – И поеду с ним сам, чтобы обеспечить ему охрану. Просто забыл тебе сказать, – почти извиняющимся тоном пробормотал Тадамаса.

Амико-сан удовлетворённо кивнула в ответ и опустила взгляд, снова сосредоточившись на тонких, размеренных движениях. Тадамаса тихо вышел из кабинета жены, аккуратно и плотно задвинув за собой сёдзи.

Когда за мужем закрылись дверцы, Амико-сан встала и неспешно прошлась по кабинету. Она уже всё для себя решила.

«Мне нужен новый глава офиса. Посмотрим, как он ориентируется в экономике провинций… Если справится – предложу ему пост помощника, а потом, возможно, и саму должность главы офиса. Тадамаса давно заскучал на своём посту...»

Высокий рост молодого посла, мужественное, аристократическое лицо –он напоминал Амико-сан Тадамасу в молодости. Безупречный японский. Острый... нет скорее чуткий слух.

Просто вчера ей доложила верная служанка, которая была приставлена к молодому послу, что после выхода из кабинета, он тихо что-то мычал, пытаясь напеть какую-то странную мелодию. Служанка настаивала, что это была именно мелодия, но какая именно ей так и не удалось понять. И, сколько бы Амико-сан ни пыталась воспроизвести в памяти то, что «напела» ей служанка, которой среди сплошного мычания, удалось расслышать только одно понятное выражение: «Сора-тян…» – имя её дочери, которое прозвучало особенно отчётливо.

«Отсутствие слуха? Пусть будет милым недостатком...В конце концов, ему ведь не петь на переговорах», – усмехнулась она, представив, как он мычит посреди дипломатической аудиенции. – «Мычит… Ли Ён…»

Кроме этой забавной мелочи, всё остальное говорило в его пользу. Он был идеальным кандидатом. А может быть – даже тем, кто однажды сможет заменить её – Амико-сан. «Нужно лишь слегка подтолкнуть… Помочь сделать правильный выбор. Направить туда, куда нужно», – решила она окончательно. Она устало потянулась, а затем вновь углубилась в работу: письма, письма, письма...

На Пусан спустилась густая ночь и только в соседних покоях Сора-тян, не подозревая о судьбоносном решении родителей, едва касалась струн кото. Тихая мелодия, чистая и печальная, словно робкий ручеек, тонкой струйкой просачивалась сквозь сёдзи, растворяясь во мгле медленно тянулась к сияющему в ночном небе молодому месяцу.