Глава 4. Камелия на рассвете

«Чем ярче сияет чужая слава, тем длиннее ложиться тень изгнания».

Она всегда была для Тадамасы не просто женой, а тем единственным человеком, перед кем он мог снять маску властного главы и быть самим собой. В такие моменты он называл её просто «Амико», без формальностей, вкладывая в это имя всю нежность, которую позволял себе проявлять только к ней.

Амико-сан происходила из обедневшего рода самураев по фамилии Имада, ведущего начало от клана Тайра. Само имя рода означало «новые рисовые поля». Девочка родилась в то время, когда величие клана Имада достигло своего зенита.

Амико не полностью соответствовала своему имени — «дитя красоты», а точнее совсем не соответствовала. Она не была красавицей, чей лик воспевали бы поэты. Невысокая, худенькая, с узким личиком на котором выделялись два миндалевидных, не по-японски больших глаза. Её глубокие иссиня-чёрные зрачки казались бездонными, как ночное небо перед рассветом. Она казалась унаги (угрём) среди обычной морской рыбы.

А ещё её голос: непривычно высокий, даже немного детский. Серебристый, словно мягкое журчание лесного ручейка. Стоило ей заговорить — и мир вокруг замирал. На слух слегка резковатый, он как ручеёк мог просачиваться сквозь самые опасные темы, но затем словно обволакивая, возвращался к неприятной теме, со временем превращаясь в непреклонную водную преграду, заставляя самых суровых и диких самураев успокаиваться, а со временем подчиниться этой невидимой власти.

Она не была цветком сакуры, который радует глаз неделю, а потом вянет. Она была как чёрный угорь в прозрачной воде: её было трудно заметить, невозможно поймать, но если она сама выберет жертву и обовьёт её сердце своим серебристым голосом и вопьётся своими изящными пальчиками, с хищными ноготками-коготками — она уже никогда не вырвется, сладостно умирая в её нежных речах и крепких объятиях.

Это было удивительно, ведь лицом Амико была не похожа ни на мать, ни на отца. От матери она унаследовала только миниатюрный рост. От отца — изящный, «фамильный» нос. Но всё остальное…

Практически сразу после рождения дочери мать слегла в постель с таинственной болезнью и смогла уделять воспитанию совсем немного времени. Все годы болезни в замке постоянно находились лекари и монахи с опущенными капюшонами. Её даже возили в Поднебесную, но сведущие в лечении люди лишь разводили руками. Замок клана Имада постепенно пропитался приторными запахами лекарственных трав и стал напоминать буддийский храм.

Несмотря на то, что с матерью общение было сведено до минимума, всё же она дала ей пару советов, которые она запомнила на всю жизнь.

— Девочка моя, — улыбаясь, прошептала мать, и её взгляд задержался на лице дочери. — Какая же ты у меня… красивая.

Маленькая Амико, которой едва исполнилось восемь, была не по-взрослому умна и трезво оценила комплимент матушки. Она думала, что измученная болезнью матушка хочет сделать ей комплимент и она, показывая смущение, опустила свои красивые глазки.

Матушка попыталась сесть, и Амико с лёгкостью помогла ей — она за годы болезни стала легче высохшего стебля бамбука. Оперевшись на слегка потёртую такамакуру (высокую подушку), матушка взяла своими тонкими ослабевшими пальчиками за подбородок дочь, заставив ту невольно посмотреть на мать.

— Красота лица — это лишь рисунок на шёлке, который выцветает под осенним солнцем, — мать коснулась кончиками пальцев век Амико. — Но твои глаза… — она ещё раз внимательно посмотрела в глаза дочери, а затем устало откинулась обратно на высокую подушки, и закрыв глаза, тихим голосом продолжила, — в них прячется целое море, в котором можно утонуть. Никогда не опускай их первой, дитя. Пусть другие ищут в них дно и не находят.

После этих слов в комнате воцарилась тишина, нарушаемая едва слышным дыханием матушки и приторным запахом лекарственных трав и «волшебных» настоек из Поднебесной. 

Неожиданно матушка закашлялась, и красивые длинные пальчики Амико почтительно поднесли ей воду. Когда серебристый, еще совсем детский голос девочки произнёс слова утешения, мать вздрогнула и сделала небольшой глоток, посмотрев на пальчики дочери, а затем она вновь прикрыла глаза, наслаждаясь звуком.

— Твой голос — это твоя истинная власть, — добавила она едва слышно. — Сакурой любуются все, но её лепестки топчут ногами. Будь как вода в ручье: она кажется слабой, но именно она со временем стачивает самые твёрдые камни.

На дворе был конец весны, и она слабо шевельнула рукой, показывая на окно, за которой цвела сакура. Лепестки уже практически облетели и теперь сплошным ковром выстилали ухоженные дорожки сада, а лёгкий ветерок мягко перебирал их, словно маленькие странички.

Было видно, что матушке было сложно говорить, на этот раз, она, закрыв глаза замолчала надолго. Амико сидела неподвижно, но время шло, а матушка так и не заговорила.

Она приблизилась к лицу матери и прислушалась: та едва слышно дышала, так, что девочке показалось что она уснула. Она отодвинулась от матери и собиралась тихо выйти, думая, что разговор окончен, но мать с закрытыми глазами, снова тихо произнесла:

— Амико, тебе нужна в жизни цель. Финансовое благополучие – это лишь средство для её достижения.

Маленькая девочка, конечно, не поняла всех слов, сказанных матерью, но что-то в её голосе навсегда отпечаталось в сердце: лёгкое, как запах сакуры в весеннем воздухе. С того дня Амико пообещала себе быть достойной памяти матери и её напутствиям. Но что такое «цель» и как её найти, она тогда ещё не знала.

Когда Амико исполнилось девять лет, её мать ушла в мир духов. Это стало причиной того, что Набаюки отошёл от дел и занялся воспитанием дочери сам.

И отец, и дочь тяжело переживали утрату, но, следуя вековым традициям, не позволяли себе открыто выражать чувства. После церемонии прощания пепел любимой жены и матери перенесли в семейный синтоистский храм. С того дня отец твёрдой рукой навёл порядок в хозяйстве и полностью посвятил себя воспитанию Амико.

Амико не плакала. Она просто сидела в храме на татами перед алтарём, уткнувшись лбом в колени, и слушала, как лёгкий ветерок шепчет слова материнского прощания. Она не грустила, а сожалела, что не смогла за всё это время поговорить с ушедшей в мир духов матерью, которая могла бы объяснить ей, к какой цели она должна стремиться.

После смерти жены Набаюки стал ещё строже к себе и к дочери. Каждое утро начиналось с поклонов домашнему алтарю, уроков каллиграфии, музыке, а затем, долгих тренировок в рэнсюбэ с боккэном и катаной.

Как мужчина и воин, он не представлял себе, как воспитывать девочку, но знал одно: никакая служанка не заменит Амико мать. Поэтому он с утра до вечера обучал её тому, чему умел сам – дисциплине и воинскому мастерству: верховой езде, владению мечом, выносливости. Он говорил мало, но в его молчании было больше любви, чем в тысяче слов. Он учил её не падать, а уклоняться от ветра, чтобы устоять.

Занятия с боккэном и катаной не приносили Амико радости, но она упрямо продолжала, потому что хотела быть достойной отца. Однажды Набаюки, наблюдая за её движениями, подошёл к ней на рэнсюбэ:

— Амико, — тихо произнёс он. — Посмотри, что я тебе принёс.

Он протянул дочери короткую дубинку.

— Спасибо, отец. А что это? — С поклоном спросила она, удивлённо рассматривая предмет.

— Это тэссэн — боевой веер, — с лёгкой улыбкой ответил он, вставая за её спиной. – Посмотри.

Он взял её руку и осторожно раскрыл дубинку, превращая её в веер с короткими железными пластинами.

— Держи крепко, но не сжимай кисть. Почувствуй его вес. А теперь – резко….

Амико не дождалась продолжения и невольно подчинилась первой команде отца. Резко взмахнув рукой, тэссэн с глухим звуком вонзился в скамейку для отдыха.

Самураи, наблюдавшие за тренировкой, инстинктивно отступили назад. Девочка охнула, поклонилась и, извиняясь перед всеми за свою неловкость, быстро, соблюдая правила приличия, пошла вытаскивать застрявший веер.

Непонятно почему, но в тот миг, когда её ладонь впервые сомкнулась на рукояти тэссэна, Амико почувствовала странное тепло. В отличие от тяжёлой и холодной катаны, хотя отец заказал кузнецу меч по её росту, этот веер словно был создан именно для неё: лёгкий и одновременно чувствуешь его вес и гибкий, словно продолжение её собственной руки. Сердце девочки дрогнуло от нового ощущения – впервые она не просто повторяла движения, а ощутила их смысл.

Набаюки, не сдержав улыбку, взял тэссэн обратно, осмотрел заострённые края пластин и одобрительно кивнул:

— Со временем научишься. Но не забывай о катане и боккэне.

Он не сказал ни слова, но, наблюдая за дочерью, Набаюки впервые за долгие месяцы ощутил тихое, глубокое облегчение. В её движениях появилось нечто новое: живое, собственное. Не просто послушание, а искренняя искра воли, которой не было прежде. Он не знал, куда она приведёт Амико, но, по-отцовски, понял одно: в этот миг девочка сделала первый шаг по своему пути.

И, как настоящий воин, он, ни взглядом, ни жестом, не показал своих чувств, а лишь слегка выпрямился, глядя на неё сдержанно, но в его душе царила гордость, которую не нужно было проговаривать вслух. А ещё любовь и благодарность к ушедшей в мир духов жене, которая подарила ему дочь.

Впервые взяв в руки боевой веер, она ощутила странное тепло и ощущение защиты, исходящее от него. С этого дня тэссэн стал её любимым оружием. Она часами тренировалась с ним, чувствуя лёгкость и уверенность. И хотя поначалу движения были неловкими, вскоре её кисть стала быстрой и мягкой, как весенний ветер.

Прошло около десяти лет и к тому времени род, некогда славившийся богатством и влиянием, постепенно угасал, оставив лишь воспоминания о былых достижениях. Постоянные приходы лекарей и монахов, огромные траты на «снадобья и настойки, которые обязательно вылечат тяжело больную жену», изрядно подкосили финансовое положение рода.

Амико росла, окружённая реликвиями прошлого: старинные свитки с родословной, потускневшие доспехи её предков, рассказы о великих подвигах, которыми теперь утешали себя обедневшие члены семьи: всё это казалось бледной тенью того, что их клан когда-то значил.

…

Детская митиюки Амико. Начало

Когда-то давным-давно, после ухода в матери в иной мир, маленькая Амико гостила на Цусиме в замке клана Со. Её отец, добился приглашения старого друга, Масааки Со, младшего сына даймё — Со Масатоси.

Масааки, несмотря на происхождение, считался в семье почти изгоем. Его «провинностью» был брак с кореянкой Ли Хва Рён, дальней родственницей короля Чосон. Этот выбор, казалось бы, личный, стал вызовом обычаям и встретил осуждение и скрытое презрение, хотя жена Масааки происходила из знатного рода.

В обществе, где ожидалось, что каждый шаг будет согласован с кодексом чести и традиций, этот брак стал нарушением негласного правила: жениться на японке, чтобы сохранить чистоту крови и укрепить политические связи.

Его выбор воспринимался как личное предательство и удар по репутации клана. Наказание со стороны сёгуна последовало незамедлительно. Со-младшему запретили заниматься морской торговлей — важнейшей сферой для клана, а также лишили права обеспечивать безопасность торговых миссий, направлявшихся в Корею. Это наказание фактически изолировало его и поставило под удар его семью.

Амико запомнила тот период с особенной ясностью. Ей было тогда около десяти лет, но она с любопытством наблюдала за жизнью семьи Со-младшего. Несмотря на все трудности, они излучали тепло и сплочённость, которые редко встречались даже среди более благополучных семей.

Особенно запомнилась ей его жена, Хва Рён — кореянка с мягким взглядом и нежным голосом, воплощение спокойствия. Это было её первое столкновение с человеком, который ставил любовь и личные ценности выше традиций. Но тогда, будучи юной девочкой, Амико не придавала этому значения.

Старший сын Со-младшего, Рэнтаро, казался проклятием рода Со. Внешне он больше походил на мать, чем на отца, и старый даймё не упускал случая напомнить об этом своей невестке.

В Корее верили: сын, похожий на мать, унаследует её удачу и будет счастливым, но дело происходило в Японии, где, хоть мудрость матери и признавалась, но не имела такого сакрального значения.

Для старого даймё это была лишь ещё одна возможность уколоть невестку младшего сына и был твёрдо уверен: если жена любит своего мужа, то сын обязан быть его копией.

Именно поэтому он не упускал случая подшутить над младшим сыном в присутствии своих самураев, возможно, опасаясь, что если кто-то из них заметит это первым, придётся не только искать объяснения, но и принимать меры…

Киёко, его дочь, вобрала в себя лучшее от обоих родителей. От отца она унаследовала японскую внешность, гордость, упрямство и неугасимую энергию, а от матери: нежную красоту, лёгкость во всех начинаниях и поразительную работоспособность. Она казалась связующим звеном между двумя мирами, олицетворением гармонии противоположностей.

Амико быстро нашла общий язык с Киёко и подружилась с ней так, будто приставка «-сан» к имени и разница в статусе вовсе ничего не значили. Но уже тогда для совсем ещё юной Амико это уже имело большое значение.

Она прекрасно осознавала, насколько велика между ними социальная дистанция. И всё же, чтобы подружиться с Киёко, ей пришлось наступить на собственную гордость. Киёко была бесшабашной, своенравной и не боялась нарушать запреты, именно эта свобода манила и пугала одновременно.

Как-то раз, в самом начале, Амико-сан попросила Киёко научить её корейскому языку. Реакция подруги была неожиданной.

— Не надо меня жалеть! — резко ответила Киёко, её глаза горели гневом. — Я та, кто я есть, и никакие корни или кровь не сделают меня другой. Да, я наполовину кореянка! И что с того?!

Амико-сан решила больше не поднимать эту тему, чувствуя, что разговор о её происхождении ранит Киёко. Однако желание выучить корейский не оставляло её.

Вскоре она обратилась за помощью к матери Киёко, Хва Рён. Эта женщина, весёлая, умная и по-домашнему тёплая, словно магнитом притягивала к себе внимание всех, ну, кроме её сурового тестя. Она с радостью согласилась обучить Амико корейскому языку.

Насчёт гостеприимства матери Киёко, Хва Рён — Амико часто замечала, что в покоях «опального» младшего сына даймё нередко, и, похоже, тайком от главы семьи появлялись оба его старших брата.

Формально, чтобы «проверить, как идут дела у младшего брата», но даже юная Амико быстро поняла, что их визиты совпадали с часами, когда госпожа Ли Хва Рён, жена Со-младшего, готовила свои вкусные блюда, запах которых расползался по коридорам, привлекая внимание даже самых стойких самураев.

Будучи кореянкой, Хва Рён вела себя совсем не так, как ожидалось от жены японского самурая: она была гостеприимной, открытой, и, по мнению некоторых, даже слишком разговорчивой.

Её поведение, в патриархальной среде замка Со, казалось непривычным и по мнению многих обитателей замка, слишком свободным, если не сказать — разнузданным.

Но, несмотря на это, её харизма и кулинарный талант постепенно разоружали даже самых суровых критиков.

Амико наблюдала, как старшие братья сначала приходили молча, садились с достоинством, как подобает самураям, а затем, спустя полчаса — смущённо, но без лишних слов,забирали приготовленные ею свёртки с едой «на потом».

И никто не смел ей перечить, ну, или, по скромному мнению, юной Амико, возможно, никто и не хотел перечить. Во всяком случае, все уходили сытыми и довольными… вдыхая аромат того самого «на потом», что у них теперь было за пазухой.

Хва Рён, в лучших традициях корейского гостеприимства, буквально «насильно дарила» еду своим гостям, несмотря на их поклоны, уклончивые фразы и вежливые отказы.

Спустя год, к моменту окончания визита её отца на Цусиму, юная Амико говорила по-корейски так хорошо, что Хва Рён не уставала восхищаться её успехами.

Для Киёко это стало неожиданностью — настойчивость Амико в изучении корейского языка. Она видела, что подруга не просто выучила язык, а вложила в это всю душу. Это сблизило их ещё больше. Теперь, блуждая по замку, они говорили то на японском, то на корейском, словно создавая свой собственный мир, где не было разделений по происхождению.

Именно в те годы Амико-сан осознала, насколько важно уметь управлять не только людьми, но и обстоятельствами. Уроки, преподанные ей энергичной и бесстрашной Киёко, стали основой её дальновидности и внутренней силы.

Однако, произошёл ещё один из наиболее особенных случаев, заставивший юную, но уже умненькую Амико присмотреться поближе к своевольной подружке.

…

Общество любительниц монахини-сёгуна. Начало истории.

Амико забежала в комнату Киёко. Сегодня они договорились поработать над их корейско-японским шифром. Киёко ещё была на рэнсюбэ со своим старшим братом Рэнтаро, а Амико решила сегодня пропустить.

В отличие от подруги ей больше нравилось тренироваться с боевым веером тэссэном, и она добилась хорошего прогресса. Амико считала, что веер для женщины является более естественным, чем постоянно носить с собой катану.

В то время привычный в наше время хангыль практически не использовался, но мать Киёко, кореянка Хва Рён, будучи образованной женщиной, была родом из королевской семьи. В их семье втайне приветствовалось почитание и практика корейской письменности. В своё время она научила дочь, а затем и Амико, корейской письменности.

Амико нечасто была в её комнате поскольку большую часть времени они проводили в общей комнате. Комната была небольшая, но очень аккуратная, будто сама Киёко даже своим отсутствием умела держать всё в порядке.

Воздух здесь имел особый аромат: лёгкий запах рисовой бумаги, смешанный с нежной горечью чернил и едва уловимым запахом канифоли настраивал на рабочий лад, а пряная свежесть засушенных цветов, висевших в маленьких пучках под потолком, приносила успокоение. Где-то в глубине чувствовался тонкий оттенок ладана, впитавшийся в ткань занавесей.

Невысокий письменный столик у окна был завален тушечницами, кистями, свитками с каллиграфией и листами, испещрёнными аккуратными строчками то японских, то корейских знаков. Рядом стояла маленькая керамическая чашечка, от которой пахло тёплым зелёным чаем, хотя он уже давно остыл.

На стене висел свиток с каллиграфией: три иероглифа, выведенные сильным и уверенным почерком. Чуть ниже на полочке стояла фарфоровая фигурка журавля, принесённая, как знала Амико, из Кореи её матерью, Хва Рён.

На татами лежала подушка для медитации, а рядом – аккуратно сложенное кимоно, от которого ещё тянулся лёгкий душистый пар и едва уловимый запах тлеющей древесной золы c нотками слабого рисового крахмала — верный знак, что служанки только что убрали хинаика-ганэ (подобие утюга), старательно разгладив каждую складку на шёлке.

Тишину комнаты нарушал лишь мягкий шелест шёлковых занавесей, когда ветерок с улицы пробирался сквозь щели, да тихое потрескивание фитиля в андоне (масляной лампы), словно комната дышала в такт с девочкой, ждущей здесь подругу.

И всё это вместе создавало атмосферу: тихую, строгую, но в то же время наполненную нежностью и памятью. Будто комната сама дышала прошлым и готовилась хранить тайны, которые девочки собирались доверить ей.

До прихода с тренировки подружки, Амико решила всё подготовить для предстоящего обсуждения серьёзного вопроса. Одной из проблем разработанного им шифра было использование хангыля в шифре.

Поскольку письма писали тушью (sumi), даже самая тонкая кисть (fude) размазывала вписываемый хангыль в чётко расположенный японский вертикальный текст: на рисовой бумаге, чернила всё время растекались и текст превращался в сплошное чернильное пятно.

Если целью было чтобы никто не смог бы прочитать их зашифрованный текст, то цель была достигнута, за исключением того факта, что они сами с Киёко не могли прочитать написанные ими же самими «зашифрованные» подобным образом сообщения.

Сейчас нужно было подготовить бумагу для письма, тушечницу и кисти для писания. Она прошлась по небольшой комнате подружки взглядом ища бумагу.

Краем взгляда она заметила небольшую стопку, аккуратно лежащую на невысоком столике. Она взяла в руку стопку и, поднеся её, закрыла глаза и аккуратно втянула воздух носом, ей всегда нравился запах канифоли. Неожиданно на татами из стопки выпал какой-то другой листочек меньшего формата.

Амико наклонилась и подняла его. На листочке была изображена небольшая гравюра в стиле нинга́-э (портретное изображение). Она взяла её в руку и начала разглядывать.

Это был пожелтевший лист бумаги, аккуратно вырванный из какой-то старой книги или свитка, на котором чёрной тушью был изображён портретный рисунок неизвестной для Амико женщины. Она была изображена сидящая спиной, облачённая в монашеское одеяние и что-то пишущей за столом.

В этот момент стремительно влетела Киёко и с ходу, и даже не поприветствовав быстро спросила:

— Что это у тебя в руках, — Амико передала ей портрет,

— Ааа, — протянула понимающе Киёко, — портрет госпожи Хо̄дзё Масако, — она понимающе кивнула, — ты тоже интересуешься её историей? Откуда у тебя это? Это же очень редкое изображение!? Поздравляю!

И, не дав ошарашенной таким напором подружки, прийти в себя и как-то ответить, она прошла в угол и бережно положила катану в катанакаке. 

— Вообще-то это твоя гравюра она выпала из этой стопки бумаг, — она потрясла чистой стопкой рисовой бумаги, — и… я не знаю кто это, как ты её назвала…?

Несмотря на уже сложившиеся близкие отношения, её всё время неприятно удивляло, что она, живущая в Эдо, в столице, знает меньше, чем её ровесница, которая находится практически в изоляции. Она восхищалась разносторонним интересам подруги, но всё-таки ей было как-то неприятно.

— Госпожа Хо̄дзё Масако, — Киёко удивлённо посмотрела на подругу, но видимо уловив неприязненные нотки в голосе Амико, она была воспитана в окружении враждебного отношения и, как детектор чётко улавливала малейшие негативные изменения по отношению к себе.

Киёко была на пару лет старше и, несмотря на своё уязвимое положение, вела себя независимо и несколько покровительственно по отношению к Амико. В её глазах всегда была та твёрдость, что появляется у тех, кто слишком рано понял цену унижения.

— Не обижайся подруга, — Киёко неожиданно смягчилась, — прости, я думала, в Эдо, в столице, о таких великих женщинах прошлого знает каждый образованный человек!

Амико неопределённо пожала угловатыми плечиками.

— Хочешь расскажу, кто она? — спросила Киёко, словно нехотя, но для Амико почувствовала, как в голосе подружки, неожиданно прозвучали просительные нотки. Она почувствовала, как та своим вопросом, как будто просит её Амико рассказать Киёко о Хо̄дзё Масако.

В то время, Амико было десять лет, и она ещё не обросла броней, мягко улыбнулась и кивнула в знак согласия. На всякий случай, чтобы обрадовать подружку тихо, но чётко сказала:

— Расскажи мне пожалуйста, я правда ни разу не слышала о ней.

Амико видела, как Киёко жадно вглядывается в её лицо и, увидев, как та кивнула, уже кинулась куда-то в угол комнаты, на высказанное подружкой согласие она уже оказалась перед ней, прижимая к груди какую-то деревянную шкатулку.

Киёко бережно поставила шкатулку на татами, села напротив подруги и торжественно начала:

— Госпожа Хо̄д-зё Ма-са-ко… — проговорила она по слогам, словно получала удовольствие от одного лишь произнесения её имени, с благоговением, смакуя и растягивая её фамилию. — Её называли «ама-сьогу» — монахиня-сёгун, подружка открыла шкатулку, аккуратно вынув из неё такую же гравюру, только меньшего размера, — Представь себе женщину, которая не только правила домом и семьёй, но вела за собой самураев.

Она не удержалась, эмоции переполняли её, наверное, сейчас в ней бурлила корейская кровь матушки. Она пружинисто оттолкнулась от татами обеими ногами, встав, она прижала ладони к груди, затем закрыла глаза, а открыв, Амико увидела, как её подруга словно преобразилась: глаза её словно загорелись:

— Представляешь, сначала она была женой Минмото-но-Ёритомо, первого сёгуна Камакуры, она драматически вскинула руку ко лбу и трагическим шёпотом, глядя на затаившуюся подружку продолжила, — после его смерти все вокруг ждали, что она смиренно уйдёт в монастырь, как положено вдове и горестно опустилась на татами.

Амико, смотря на неё подумала, что в ней погибает великая актриса театра Но. Внезапно Киёко резко подняла голову и быстро-быстро зашептала:

— Но нет! Она постриглась в монахини и при этом смогла сохранить власть.

Она вновь вскочила и забегала по комнате, остановилась у катанакаке, кинула быстрый взгляд, Амико боязливо съёжилась, словно пытаясь стать невидимой.

Киёко резко развернулась, но, судя по всему, так перекрутилась, что не рассчитала и упала, однако, быстро подняла, поморщилась, наверное, подвернула лодыжку, но превозмогая боль, как раненный муравьишка подхрамывая засеменила к подружке.

Амико аккуратно и незаметно, чтобы не обидеть разгорячённую подружку, отползла, опасаясь всё ещё не успокоившуюся от собственного рассказа Киёко.

Доковыляв, Киёко вновь уселась напротив Амико и, закрыв глаза сначала быстро-быстро задышала, потом резко замедлила дыхание и, видимо, успокоившись, уже медленно продолжила:

— С ней советовались, её слушались, она удержала власть для клана Хо̄дзё, когда все самураи могли предать.

Киёко наклонилась ближе к Амико, шёпотом, но так, чтобы слова звучали весомо:

— Она сказала своим вассалам: «Вы были дети сёгуна, а значит и мои дети. Мы семья! Долг матери защитить своих детей, а долг детей защитить честь своей матери!» И этим словами она остановила мятеж.

Сказав это, Киёко хотела вскочить, но вовремя вспомнив о ноге, поморщилась и осталась на месте.

— Так и сказала? — воодушевлённо воскликнула Амико. Теперь она уже, захваченная рассказом подруги, смотрела на Киёко восхищёнными глазами

Киёко слегка смутилась, но потом быстро собравшись, лукаво скосила глаза и стала рассеянно теребить край оби, надетого поверх кимоно подруги, и слегка неуверенно произнесла:

— Так говорили в летописях… ну, или, я так запомнила… неважно…

Она быстро придвинулась к Амико и задышала ей в ухо:

— Важно то, что эта великая женщина остановила самурайскую войну!

Её пальцы дрожали от волнения, а по лицу старшей подруги разлился спектр эмоций от открытого восхищения до благоговейного почитания своим кумиром.

Амико впервые видела в подруге не сдержанную наставницу, а девочку, захваченную собственным восхищением.

Киёко уже привела свои чувства в порядок и вновь играла роль старшей наставницы, но что-то случилось в их отношениях и Амико уже смотрела на старшую подружку не как на наставницу, а как... она ещё не разобралась, но этой искренней исповедью она стала для Амико ближе.

— Для меня, — продолжила подруга, чуть улыбнувшись, — она как доказательство, что и женщина может не быть только тенью мужчины. Что мы тоже можем решать.

Она резко захлопнула шкатулку, будто возвращая себе привычную серьёзность, и добавила уже более спокойно:

— Если я смогу стать хотя бы на шаг ближе к Масако, мне будет не стыдно прожить свою жизнь, — её глаза вновь загорелись, она как-то по-детски протянула свою ладонь Амико и заговорщически прошептала, — слушай, а давай будем вместе почитать Хо̄дзё Масако.

Амико задумчиво слушала пламенную речь Киёко, смотрела на её горящие глаза, затем посмотрела на протянутые руки ладошками вниз и, зная нетерпеливый характер Киёко быстро протянула в ответ свои, прикоснувшись снизу к ладошкам Киёко, и они, чинно поклонившись, таким образом, скрепили создание своего тайного общества.

Разглядывая подружку, она почувствовала, что, наверное, впервые по-настоящему узнала свою подругу, увидев её истинное лицо. В этот момент она подумала, что, если хочешь понять человека, увидеть его характер, что прячется за обычными словами и улыбками можно только в моменты сильного чувства: гнева, восторга или отчаяния.

Сегодня она увидела истинное лицо Киёко: пламенеющее, одержимое идеей. И этот огонь был таким сильным, что от него можно было обжечься..., но и, одновременно с этим, настолько мягким о который можно было согреться.

А, может даже направить его, как направляют пламя кузнечного горна, чтобы выковать что-то новое. Эта мысль, о возможности понять и приручить такую силу для своих целей, на мгновение мелькнула в голове Амико и вызвала лёгкую дрожь. Так у них появилась ещё одна тайна. Однако именно сегодня, согретая пламенным рассказом Киёко о необыкновенной женщине, сёгуне-монахини и опалённая внезапной мыслью о приручении такой силы, Амико обрела и свою собственную цель. И этой целью была власть. Пока смутная, не имеющая очертаний, но власть — та единственная вещь, способная дать полный контроль над собственной кармой.

Она смутно понимала, что власть невозможна без прочного фундамента из денег и связей, но это были уже детали. Технические детали, о которых можно будет подумать, но не сегодня.

— Прости, — Киёко уже пришла в себя и уже успокоившись, немного отстранённо, в свойственной ей манере, спросила, — ты ведь не просто так пришла ко мне, а я сразу на тебе вывалила столько информации, — сказала подружка, но было видно, что она довольна, что смогла заинтересовать Амико.

— Да, — немного растерянно ответила девочка. Она ещё не привыкла к манере Киёко так резко менять тему беседы, но быстро собравшись стала объяснять ей проблему при написании их шифра.

Амико для примера написала небольшой текст на кандзи, чередуя китайские иероглифы корейскими ханча и, периодически вставляя слова, написанные хангылем. В тех местах, где был вставлен хангыль угрожающе начинали расплываться чернильные пятна, наползая на соседние иероглифы.

— Да, — задумчиво пробормотала Киёко, придвигая к себе написанное Амико. Она взяла кисточку, придвинула к себе листок рисовой бумаги и попробовала написать собственный текст. Закончив писать, она, сидя в сэйдза, слегка откинулась назад, держа листочек с написанным текстом, словно разглядывая его на свет.

— Да, — ещё раз протянула Киёко, проблема, — это хорошо, что ты заметила эту проблему в самом начале… Давай подумаем, как поступить… И, подружки начали обсуждать придуманный ими шифр и, как избежать этой проблемы.

Солнце уже склонялось к югу: наступал Час Козы (около часа дня), время, когда жар от солнца начинал медленно отступать, а тени, падающие от Замка Со и, посаженных деревьев начинали постепенно удлиняться. Воздух становился спокойнее – это было самое удобное время раздумий и обсуждений вопросов.

Общество любительниц монахини-сёгуна. Конец истории.

…

Впрочем, для многих высокопоставленных самураев и других обитателей замка Со, дружба юной Амико с «инчин но чи» Киёко и её старшим братом Рэнтаро казалась удивительной, а порой, даже подозрительной, если не сказать оскорбительной.

Но всем было известно о дружбе отца Амико с младшим сыном даймё и о его прежней службе под командованием ныне опального Масааки Со, поэтому его приезд никого не удивил, но дружба его дочери с опальными детьми неприятно удивила жителей замка.

Однако существовала и другая, куда более весомая причина, по которой юной Амико сходила с рук эта «сомнительная» дружба. В мире, где родословная значила больше, чем сама жизнь, чистота её крови — прямого потомства древнего клана Тайра — служила ей надёжной броней. К тому же авторитет её отца, Набаюки Имада, как преданного сподвижника, лично приближенного к Сёгуну, заставлял даже самых ревностных блюстителей порядка прикусить языки.

Эту дружбу долго наблюдали, пристрастно обсуждали в кулуарах, но в конце концов решили списать на милые чудачества дочери столь уважаемого дома. Все сошлись на том, что Амико просто входит в тот «романтический возраст», когда благородные, пусть и странные порывы юности временно берут верх над строгим этикетом.

И всё же, за её отношениями с «отвергнутыми» японским обществом замка Со внимательно следили на протяжении всего пребывания Амико с отцом в резиденции клана.

Сама Амико, прекрасно всё понимая, решила никому ничего не объяснять. Она справедливо полагала, что её поступки и искреннее отношение к новым друзьям скажут за неё больше любых слов.

Позже, уже повзрослев, Амико не раз возвращалась мыслями к тому детскому опыту. Тогда, в первый раз в жизни, она поняла: чтобы завоевать доверие сильного и свободного человека, одного только положения недостаточно.

Нужно, не боясь и не морщась, без презрения, «спуститься» по социальной лестнице, на уровень своего будущего союзника или даже противника. Сделать шаг вперёд, проявив не только силу характера, но и гибкость, умение уважать и понимать тех, кто не похож на тебя.

Именно тогда она поняла, что уважение к другому начинается с отказа от высокомерия. Это было её первое дипломатическое открытие, и оно осталось с ней на всю жизнь, помогая ей в её работе, словно могущественная тень, управляющая жизнью Пусанского офиса.

Девочки с утра до ночи бегали по замковым коридорам, исследуя тайные проходы и воздушные шахты, предназначенные для защиты замка в случае осады. Для Киёко это были не просто детские игры – она искренне верила, что замок должен быть не только крепостью, но и умной системой, способной защитить своих обитателей.

Хотя Киёко прямо не запрещалось покидать свои комнаты, она предпочитала компанию брата косым взглядам и не сильно завуалированным насмешкам, связанным с её происхождением. Они ежедневно, за исключением случаев болезни её или брата, посещали кэйко (тренировки) на рэнсюбэ (тренировочной площадке). 

Но после тренировок она почти всегда отправлялась на самостоятельные, а теперь уже в компании новой подружки, дочери боевого товарища её отца, исследования замка. Амико, тихая и воспитанная в строгости, была совершенно очарована смелостью подруги.

Киёко, облачённая в мальчишескую одежду, всегда была готова дать отпор любому, кто посмеет её остановить. Она даже придумала план обороны замка, рисуя карты и указывая на ловушки, которые должны были остановить врага.

— Замок — это не просто стены и воины, — однажды заявила Киёко, водя пальцем по старинной карте, которую они нашли в библиотеке.

— Это сложная сеть ходов, воздуховодов и потайных помещений. Если здесь случится нападение, мы должны знать и слышать каждый уголок.

Амико с восхищением наблюдала за подругой, которая с энтузиазмом исследовала систему коммуникаций замка. Они вместе изучали воздуховоды, пролезали в узкие проходы и даже натыкались на замысловатые ловушки, расставленные для непрошенных гостей, но со временем утратившими свои функции.

Киёко не просто играла в стратега — она воспринимала свои планы всерьёз, и её серьёзность в этом вопросе вдохновляла Амико-сан.

Но больше всего маленькую Амико поражало, как её лучшая подруга Киёко владеет катаной. Каждый день, час за часом, они вместе тренировались. Но иногда…

В приглушённом свете заката тренировочный двор выглядел безмятежным. Но внутри него разворачивалась сцена, которую Амико не могла забыть до конца жизни.

Перед ней стояли старший брат Киёко, Рэнтаро, и его маленькая сестрёнка. Рэнтаро учил её владению катаной, а Киёко повторяла за ним каждое движение. Она была невысокой, худенькой, но двигалась плавно, безупречно точно. В их тренировке было что-то завораживающее. Боккэн в руках Киёко взлетал и опускался синхронно с мечом брата: отточенные удары, неожиданные повороты, молниеносные шаги.

Но, Амико смотрела только на неё. Она никогда не видела, чтобы старшая подруга двигалась так: её локти были идеально собраны, в кистях рук — ни мгновения дрожи. Внезапно Киёко разворачивается, делает выпад и раздаётся гулкий удар трескающегося дерева. Амико неосознанно затаила дыхание.

Это выглядело уже не детской игрой: в лучах заходящего над рэнсюбэ солнца, перед ней стояла Мунаката — одна из дочерей Хатимана, покровителя воинов-самураев и защитника страны Ямато. Точно такой же рисунок Амико видела в старых свитках отца.

Эта сцена навсегда врезалась в память Амико. Она поняла, что мастерство Киёко — это результат не только таланта, но и бесконечных часов тренировок.

Амико, со своим тэссэном, почувствовала новое вдохновение. Она поняла, что её путь воина, хоть и отличается от пути Киёко, требует не меньшей самоотдачи и дисциплины. Этот образ стал для неё немым обещанием достичь того же уровня совершенства.

…

Став женой главы Пусанского офиса, Амико-сан поняла, что знание корейского языка для неё – это не просто преимущество, а жизненная необходимость. Этот язык стал для неё ключом к эффективному решению множества вопросов, возникавших в повседневной жизни и делах мужа.

Но на этом её общение не завершилось с единственной подругой детства Киёко и, вернувшись домой, Амико продолжала поддерживать с ней связь.

Со временем их переписка приобрела особый оттенок – подруги разработали собственный корейско-японский шифр, который использовали для писем. Этот шифр стал символом их дружбы и одновременно инструментом, позволяющим обсуждать важные, а порой и опасные темы.

Именно из переписки с Киёко Амико узнала о постигшей её семью новой несправедливости. Старшего брата Киёко, Рэнтаро, незаслуженно изгнали из клана или убили: юная девушка пока ещё не поняла.

Он осмелился встать против самурая из клана Симадзу, который прибыл в замок Со с визитом и позволил себе оскорбить при всех их матушку, кореянку Хва Рён, назвав её «корейской шлюхой», а самого Рэнтаро «корейским выродком».

Киёко обладая взрывным характером уже двинулась к наглецу, но Рэнтаро опередил её и бросил вызов наглецу первым и, хотя не убил того, но преподал тому урок, тяжело ранив противника.

Самурай клана Симадзу, оскорбивший мать Рэнтаро и Киёко, сопровождавший высших членов клана, приехал с важной для их деда, даймё клана Со, миссией: Со Масатоси хотел заключить с ними взаимовыгодный договор о торговле, готовившийся много лет и был настолько разъярён поступком Рэнтаро, что приказал поместить всегда нелюбимого им внука в химеро (тайную тюрьму) и, затем, был словно стёрт из истории клана Со.

В замке ходили настойчивые слухи, что дед приказал либо вынудить Рэнтаро совершить сэппуку за свой «проступок», или убили его в химеро — тайной тюрьме, по приказу того же даймё. Слухи подтвердились и старший брат Киёко, Рэнтаро навсегда пропал из их жизни навсегда.

Амико эта новость настолько потрясла, что она уже хотела сама приехать в замок Со. Нервно сжимая в дрожащих пальцах письмо от Киёко, она стояла перед отцом в его кабинете. Отец, увидев взволнованную дочь, быстро отложил кисть он только что проверял очередной отчёт.

В стране Ямато в то время, обычно жена вела все вопросы, касающиеся воспитания детей и ведения всего домашнего хозяйства и, в первую очередь финансового состояния замка и принадлежащих клану земель.

Но мать Амико длительно болея, не вела никаких дел и отец, вернувшись со службы у сёгуна, полностью взял на себя все обязанности, которая должна была вести его жена.

Он сделал приглашающий жест присесть напротив него, указав на место. Кабинет отца освещало мягкое, пыльное золото полуденного солнца, просачивающееся через сёдзи с тонким рисунком бамбуковых ростков. По стенам, обтянутым темно-охристой тканью, висели не просто свитки, а, словно застывшие философии: на одной — иероглифы, выведенные тушью с яростной точностью:

「忠」 Тю – Преданность

「義」 Ги – Долг.

Это был моральный стержень клана Имада, которые хозяин и глава клана свято почитал и требовал того же от дочери.

На другой — умиротворённый пейзаж тушью: горная гряда, скрытая дымкой, и одинокая лодка на озере. Намёк на душу воина, стремящуюся к спокойствию посреди бурь.

В токонома, почётной нише, стояла простая керамическая ваза цвета лунного света, где ветка цветущей сливы (умэ) застыла в изящном изгибе, символизируя стойкость и надежду, пробивающуюся сквозь зимнюю стужу.

На цукуэ (низком лакированном столе) лежали его инструменты власти и памяти: письменный набор судзури-бако: тушечница из тёмного камня, твёрдая палочка туши, кисточки, аккуратно разложенные на бархатной подложке. Несколько свитков с отчётами управляющего, подкрученные и перевязанные шёлковым шнуром.

И, самое личное, миниатюрный деревянный меч-боккэн, когда-то его детский, а теперь, возможно, лежащий здесь как обещание, напоминание о весёлом детстве Амико.

Пол был застелен новыми, чуть пружинящими под ногами татами, от которых исходил свежий, травяной запах соломы. У одной стены, на невысокой подставке катана-какэ, покоились в лакированных ножнах его мечи: душа самурая, молчаливые свидетели всех принятых решений.

Запахи... это была смесь острого, бодрящего аромата древесной туши, сладковатого дыма сандаловой палочки, тлевшей в бронзовой курильнице, и едва уловимого, прочного запаха старинного лакированного дерева.

Это был не просто кабинет. Это была крепость его духа, библиотека его принципов и тихий сад его отцовской любви. Именно здесь, в этом sanctum sanctorum (святая святых), он и выслушал свою дочь, и его совет прозвучал не как простое решение проблемы, а как акт глубокого духовного единства с дочерью.

Амико опустилась на колени. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо:

— Ото-сама… Я не могу оставаться здесь. Киёко потеряла брата, и я должна быть рядом с ней.

Отец ответил не сразу. Его взгляд скользнул по свиткам, по ветке умэ, затем остановился на письме, которое она крепко сжимала в руках.

— Это от Киёко? — спросил он негромко.

— Да, — ответила дочь и кивнула.

Он кивнул и заговорил всё так же спокойно, но в голосе звучала отцовская настойчивость, от которой нельзя было отмахнуться:

— В чём проблема? — он слегка нахмурил брови и протянул было руку к свитку, но, заметив, как Амико инстинктивно прижимает бумагу к груди, в последний момент неторопливо, словно потянулся за палочкой для каллиграфии, но дочь, волнуясь, не обратила внимание на его движение.

— Киёко… Рэнтаро… — Амико сбилась, но под пристальным взглядом отца, который наклонился, будто бы за палочкой, собралась с духом.

— Был бой чести из-за оскорбления Рэнтаро и его матушки. Самурай из клана Симадзу назвал его… матушку… — голос дрогнул, и она вновь запнулась.

— Ты понимаешь, что если поедешь туда, то подвергнешь опасности не только себя, — спокойно произнёс Набаюки. — Откуда ты узнала об этой новости? Это будет первым вопросом Со Масатоси. А, если начнут копать глубже, под удар может попасть Киёко. Все знают, как вы близки. Ты хочешь помочь, но этим можешь лишь навредить ей.

Голос Набаюки — ровный, спокойный и уверенный, обладал особой силой. Даже в самые острые моменты он не повышал его, и люди вокруг непроизвольно успокаивались и пытаясь сосредоточиться на сказанным им.

Набаюки Имада догадывался, о чём шла речь. Его старый друг и бывший командир, Со Масатоси, не раз упоминал о готовящейся крупной сделке с кланом Симадзу. Услышав от дочери это имя, Набаюки внутренне напрягся.

«Видимо, Рэнтаро сорвал сделку», — холодно отметил он про себя, представив гнев деда мальчика, Со Масатоси, направленный на и без того нелюбимого внука.

Амико опустила взгляд. Она знала — отец прав и, всё же, не хотела сдаваться. Упрямо поджав губы, она прошептала:

— Рэнтаро был моим другом…

— Рэнтаро… – задумчиво произнёс отец. — Кажется, он тебе нравился. И, если не ошибаюсь, он тоже проявлял к тебе особое внимание, — сказал он спокойно, без тени шутки.

На бледных щёчках Амико расцвели алые пионы.

— Да, отец, — она низко опустила голову, — но я поняла, что не хочу судьбы Киёко, — уже твёрдым голосом закончила она.

Набаюки медленно покачал головой, проводя пальцами по аккуратно подстриженным усам и короткой бородке. Он искренне удивлялся зрелости мышления своей дочери.

— Знаешь, дочь, есть битвы, даже битвы чести, которые не выигрывают мечом, — произнёс он спокойно. — Конечно, он прав… — лицо его омрачилось. — Но как же невовремя для клана Со, — тихо, почти про себя добавил он и замолчал.

Набаюки взял со стола маленький деревянный боккэн и указал им на иероглифы на стене:

「忠」 Тю – Преданность「義」 Ги – Долг.

— Ты — дочь рода Имада. И сегодня твой долг — не вмешиваться. Так ты проявишь преданность своей подруге.

Амико медленно кивнула. Здесь, в кабинете отца, очистившись от груза эмоций, она всё поняла. Горечь жгла горло, но разум взял верх над чувствами.

— Я поняла, Ото-сама, — тихо, но твёрдо сказала она тем самым особым голосом, что унаследовала от отца. Её слова, словно звон весенних колокольчиков, чисто и отчётливо прозвучали в тишине кабинета, повторяя его интонации и превращаясь в неоспоримый знак принятого решения.

Отец перевёл взгляд на висевшие на стене иероглифы, затем вновь взглянул на дочь. В его взгляде не было холода, лишь уважение к её самообладанию.

— Это решение тоже требует силы, — произнёс он тихо, — и ты с честью его выдержала.

Она поняла, что хотел сказать отец: своим приездом она лишь подняла бы в клане Со ненужные подозрения против единственной подруги.

Амико поклонилась так низко, что лбом коснулась татами. В комнате остались только тишина и аромат сандала, а ветка умэ в токонома словно склонилась вместе с ней, как немой знак согласия с этим выбором.

И всё же судьба дала ей второй шанс. В конце мая Амико снова появилась в клане Со, но на этот раз по радостному поводу.

Киёко собиралась выйти замуж, и Амико официально объявила, что отправляется в паломничество в храм Белой Ветви — Ватанабэ, на Цусиме. Это место почитания Богини Каннон пользовалось уважением, и подобное объяснение выглядело вполне правдоподобным для всех, кто знал её.

Но истинная цель поездки была иной — свадьба Киёко и Масаюки Кобаяси. Однако, была и ещё одна причина, куда более весомая, о которой она не стала говорить отцу: по словам Киёко, Рэнтаро не ушёл в мир духов.

Совсем недавно он вновь дал о себе знать. И теперь Амико чувствовала, что обязана поехать. Обязана не только как подруга, но и как женщина, в душе которой жило, всё ещё неугасшее чувство к Рэнтаро и не менее острое, чисто женское чувство любопытства.

О своём решении она поставила в известность отца — самурая Имада Набаюки, давнего друга опального младшего сына даймё Со Масатоси.

Она не ждала одобрения, но отец неожиданно улыбнулся и кивнул, благословляя дочь в дорогу на Цусиму. В его взгляде читалась тихая гордость. Он, как и Амико, не разделял решения даймё отстранить младшего сына от дел клана лишь из-за брака с кореянкой.

Набаюки особо не скрываясь поддерживал Масааки Со в письмах: открыто и с достоинством, не опасаясь возможного осуждения сёгуна. Возможно, ему помогало и молчаливое согласие самого Токугавы Иэнари, знавшего о давних боевых узах, связывавших двух достойных самураев.

Когда Амико-сан прибыла на Цусиму, её ждал неожиданный и тёплый сюрприз. Они с Киёко не виделись почти десять лет, хотя и переписывались регулярно. И всё же, увидев подругу, Амико едва узнала в уверенной, спокойной женщине ту бесшабашную девчонку, что когда-то гоняла с ней по саду.

Киёко будто расцвела: взгляд стал глубже, движения мягче и свободнее, как у человека, нашедшего своё счастье. Но те же узкие «глазки-ниточки» и тонкие «губки-чёрточки» вспыхнули знакомой улыбкой, а на смуглых щёчках прыгнули крошечные ямочки, словно поприветствовали подругу от её имени.

С годами прежняя категоричность ушла, уступив место тихой силе и любви. Кто-то мог бы сказать, что её преданность Масаюки Кобаяси была лишь благодарностью за то, что он женился на женщине «с чужой кровью». Но Амико знала: всё было наоборот.

Масаюки никогда не делал акцента на её происхождении. Он просто увидел в ней то же, что когда-то увидел её отец в Хва Рён: мягкость, выдержанную в огне испытаний; доброту, которая не просит, а присутствует.

Хва Рён держала их дом, как умная и сильная хозяйка: незаметно, но неуклонно. Она понимала цену жертв мужа и отвечала на них теплом, создавая островок уюта в мире, где их союз многим казался ошибкой.

В юности Киёко боготворила Ходзё Масако и мечтала стать такой же: сильной, решительной, править из-за кулис. Амико тогда только восхищённо слушала и загоралась вместе с подругой, словно щепка от огонька.

Теперь же, глядя на Киёко, она поняла: подруга выбрала другой путь. Не власть, не тайное влияние, а простой, тёплый дом, близкого человека рядом и спокойную радость.

И это для Амико было неожиданным открытием, но, странное дело, от этого Киёко, в глазах подруги, казалась стала ещё сильнее. Нет, не копией Масако, а собой.

Амико сначала улыбнулась, но потом её тонкие брови чуть сошлись, как будто лёгкий ветерок прошёлся внутри.

«Значит, детство прошло и мечты у неё тоже изменились... — мелькнуло у неё. – Ну что ж…, — она сощурила свои красивые глазки, — а я обязательно осуществлю все свои мечты».

Она подумала это без злости или зависти, а скорее с упрямым спокойствием и, будто невзначай, коснулась длинного рукава кимоно-фурисодэ, пригладив шёлк. Под складкой ткани холодком отозвался тэссэн. Даже на празднике Амико не расставалась со своим любимым оружием.

Старшего брата Киёко, Рэнтаро, на свадьбе не было и Амико-сан искренне огорчилась. В детстве она была влюблена в Рэнтаро: в его спокойную силу, лёгкую улыбку и молчаливую доброту, а ещё, за приготовленные им десерты.

Чапсальтток — клейкие рисовые пирожки с начинкой из красной фасоли или кунжута – немного напоминали японские моти. Рэнтаро специально прятал в один из них крошечную сюрприз-начинку — острый красный перчик и весело смеялся, когда девочкам доставался «подарок».

И, всегда краснел, если начинка случайно доставалась ему самому, но настоящим «Чемпионом» по нахождению «сюрпризов» была маленькая Амико.

Когда ей попадался тток с острой начинкой, она с самурайской выдержкой терпела три-пять секунд… а потом её красивая мордашка передёргивалась, и кукольное личико превращалось в сказочную рыбку из эм-аксим — нелепую, пыхтящую, судорожно глотающую заранее приготовленный ледяной напиток, чтобы унять огонь, разгоравшийся во рту.

— Ну что, опять стала той самой рыбкой из сказки? — поддразнивал он, а Амико делала вид, что сердится, хотя на самом деле только этого и ждала.

А потом, он обнимал Амико и Киёко за их ещё угловатые, подростковые плечи — тепло, по-доброму, по-братски, но не для маленькой Амико. Она замирала и, буквально, таяла в этих объятиях — дружеских, старше-братских, но для неё особенных.

Тогда она ещё не знала, что такое любовь, но уже чувствовала её в лёгком замирании девичьего сердечка и в мелких искорках, разливавшихся по телу, как волна тёплого света.

Много лет спустя, уже будучи женой Тадамасы, Амико-сан иногда ловила себя на мысли: никто и никогда больше не вызывал в ней того же замирания.

Да, у неё в жизни были объятия. Объятия мужа, Тадамасы — крепкие, властные, страстные, но всё же аккуратные и нежные. Но в них не было того невинного трепета, что однажды пробежал по её телу в детстве, когда старший брат Киёко, с тёплой полуулыбкой, обнимал её за угловатые плечики.

«Почему?..» — думала она порой, наклоняясь над бумагами, делая вид, что сосредоточена на делах. — Почему-то мгновение осталось самым живым?..

Она знала, что Рэнтаро не видел в том ничего особенного. Для него она была всего лишь подругой младшей сестры: чуть застенчивой, но весёлой девчонкой, смешно прячущей своё красивое, почти кукольное лицо за веером, когда он вдруг встречался с ней взглядом.

Рэнтаро Со был старшим сыном младшего сына старого даймё. Он рос в тени главной линии рода, но в своей семье он был первым и единственным мужчиной. Старший брат Киёко, её защитник и гордость.

Уже тогда он казался взрослым: спокойным, рассудительным, с особой тяжестью в плечах: той, что появляется у людей, привыкших брать ответственность на себя.

Амико знала и видела по поведению окружающих её людей, что это не просто слова и она красива. Но для неё… для неё он стал первым, кто своим поведением и словами дал почувствовать, что она есть. Что он замечает и ему важны её тепло, её смех….

С той поры прошли десятилетия. Она стала хозяйкой, матерью, теневой силой Пусана: человеком, о котором говорят шёпотом, но стоило ей закрыть глаза: и она вспоминала, как его тёплая ладонь коснулась её плеча. Ненадолго. Совсем незначительно. И сердце сжималось, но не от боли, нет. А от чего-то тихого, забытого… нежного.

Было удивительно, насколько Ли Ён напоминал ей Рэнтаро. В молодом дипломате чувствовалось что-то неуловимо близкое, словно Рэнтаро возвращался через годы, но в другом облике.

Несмотря на явные черты отца, Масаюки Кобаяси, Киёко смогла передать сыну всю красоту своей корейской природы: черты, в которых отражалась не только внешность, но и внутренняя глубина.

Те же едва уловимые, слегка суженные в уголках глаз ниточки-паутинки, тонкая линия губ и удивительные ямочки на щеках, точь-в-точь как у ушедшей в мир духов Киёко.

Они периодически непроизвольно, по-мальчишески появлялись, выдавая эмоции, на, казалось бы, хорошо контролируемом, бесстрастном лице молодого посла и в этот момент он будто становился отражением своей давно ушедшей матери.

Позже, в приватной беседе, Киёко призналась: на одном выдохе, едва слышно прошелестела, будто боясь, что тонкие рисовые стены впитают её слова и донесут до чужих ушей.

— Рэнтаро сейчас на службе у влиятельного политика Чосона. Он не может появиться открыто… Его работа требует тени. Любая связь с японцами, даже с родной сестрой, может стать поводом для разоблачения. Он прислал благословение, но больше, к сожалению, ничего не может, а про себя Киёко подумала:

«Может, это и к лучшему, что мы с ним не похожи…» — и тут же, улыбнувшись про себя, с теплотой вспомнила его слегка сплющенный по-корейски нос, такой не похожий на её: изящный, по-японски утончённый, с лёгкой горбинкой.

Позже из писем Киёко, Амико-сан знала, что у Киёко родился мальчик, но никогда не видела новорождённого и даже не знала, как его назвали.

«Приедешь, узнаешь имя», — написала вредная лучшая подруга и пририсовала какую-то рожицу, похожую на какого-то веселящегося и ехидно улыбающегося О́ни.

Киёко не знала, что у Амико, она единственный источник хоть какой-то информации, а сама Амико была в самом начале длительного, занимавшего порой до двух лет, процесса сватовства и потому сидевшую на информационной диете.

Юная, умная, полная энергии, Амико искренне скучала. Быть тихой и покорной только ради того, чтобы понравиться будущему мужу, казалось ей пыткой.

«Посмотрим, кто кому должен понравиться, — думала фарфоровая куколка и её растягивались в улыбочку, превращая её в маленькую хищницу.

После свадьбы и опалы Масаюки Кобаяси их переписка оборвалась. Амико рисковала положением, пытаясь узнать хоть что-то. Писала письма, передавала слова поддержки через доверенных людей, но тишина становилась всё глуше.

Сначала Амико-сан, рискуя своим положением, пыталась узнать хоть что-то о судьбе своей лучшей подруги. Она писала письма, передавала через посредников слова поддержки, но ответов не было.

Затем пришли страшные новости о гибели Масаюки и Киёко. Она ещё долго искала след их сына. Но он исчез, словно растворился вместе с родителями. Ни имени, ни намёка, ни тени. Будто карма решил спрятать его от мира навсегда или, по крайнее время на долгое время.

Детская митиюки Амико. Конец

…

Дочь, по мнению её отца — старого самурая, лишённого духа стяжательства: ни в чём не нуждалась. Но сама она так не считала. Ей были нужны власть и деньги. Муж? Красота и ум, по её мнению, были не обязательным условием, главное, чтобы не он был не совсем отвратительным в постели, имел вес при дворе и не мешал ей делать деньги. Потому что большие деньги, по её мнению, это был единственный путь к настоящей власти.

В дальнем углу её покоев, за шёлковой ширмой, находилось маленькое пространство, которое прислуга в шутку называла «женским кабинетом».

Там, рядом с фарфоровым сосудом для туши, висел небольшой рисунок нарисованный тушью, портрет Ходзё Масако, который Киёко милостиво прислала ей, сделав копию со своего изображения великой сёгунши.

Как-то одна из служанок, вытирая пыль, спросила:

— О-сама, а кто эта, склонившая голову монахиня, сидит и что-то пишет?

Амико-сан лишь мягко улыбнулась:

— Та, чья тень однажды может вернуть свет Империи.

Пожалуй, это было её единственной ошибкой, допущенной в молодости. Шутливый вопрос и не менее шутливый ответ, стоили ей долгих лет в изгнании. Но об этом — чуть позже…

...

Набаюки Имада и Мацудайра Мотонобу, с честью завершив службу, сохранили дружбу, но их пути разошлись.

Резиденция Мацудайра располагалась всего в нескольких кварталах от замка сёгуна, в престижной части Эдо, почти под сенью замка сёгуна в Эдо, где могли селиться лишь роды, связанные с домом Токугава. Там, где воздух будто хранил дыхание власти, и каждый шаг напоминал о долге перед страной. Для простых самураев путь туда был мечтой, а для клана Мацудайры — обязанностью.

Сам замок, возвышавшийся в сердце столицы, был городом внутри города: высокие каменные стены, глубокие рвы с водой, мосты, белые стены донжона, многослойная тишина кедров и сосен.

Тонкий аромат влажного камня и хвои, утренний дым из кухонь слуг, мерный звон шагов по каменным плитам — с первыми лучами солнца Эдо просыпался медленно и величаво.

Тэнсю, белая многоярусная башня, вздымалась в небо как немой знак власти. Здесь принимались решения, от которых зависели судьбы провинций и родов Ямато.

Мацудайра Мотонобу-старший когда-то служил сёгуну как старший советник, но теперь передавал власть сыну — Мотонобу-младшему, которому прочили высокое будущее при дворе.

Набаюки Имада же расположил свою вотчину в Акасака — престижном, но чуть более отдалённом от замка районе. Он был старше своего друга и выбрал не политическую карьеру, а скромную отставку. Многолетняя болезнь жены, а затем её смерть сделали его мир тише: он принял решение посвятить себя воспитанию дочери.

И всё же почётная тишина с возрастом не спасала от тревог. Род Тайра (Имада), когда-то славный, постепенно приходил в упадок. Замок ветшал, земли медленно пустели, и Набаюки искал путь вернуть былое достоинство дому.

Первой его попыткой укрепить своё финансовое положение, стало путешествие на Цусиму с маленькой Амико. Щедрый дар Со Масатоси помог, но годы шли, и нужда вернулась.

И вот однажды, случайно встретив старого друга, Набаюки пригласил Мацудайра Мотонобу на чай. Однако встречи не суждено было состояться. В день встречи, Мацудайра-старший почувствовал недомогание, слабость в груди и не решился нарушить гармонию встречи со старым другом, своим неподобающим состоянием.

Молодому Тадамасе Нагаи было поручено поехать в резиденцию Имады и принести извинения за отсутствие отца, передав письмо Набаюки, в котором он ссылался на неотложные дела по службе.

Признаться в недомогании Мацудайре Мотонобу-старшему казалось делом недостойным, непозволительным с точки зрения самурайской гордости.

В назначенный час Тадамаса уже въезжал в ворота имения. Один слуга принял коня молодого господина, а второй с глубоким поклоном жестом пригласил следовать за ним.

Тадамаса не был из тех, кто привык пристально разглядывать чужие стены, но поместье Имада невольно приковывало взгляд. Дом, когда-то дышавший силой и кипевший жизнью, встречал гостя тихой, надломленной гордостью. Тяжёлые деревянные балки всё еще были крепки, но выглядели потускневшими — словно старый доспех, который исправно держит форму, но давно не видел заботливой полировки.

В саду сосны замерли безукоризненно подрезанными, однако каменные фонари уже начали обрастать мягким мхом. Казалось, природа своей живой изумрудной упаковкой осторожно укутывала камни, стараясь уберечь от времени остатки былого величия.

Широкая гравийная дорожка была тщательно подметена, но кое-где сквозь аккуратно уложенные камни тонкой ниточкой пробивалась трава — тихая, но явная, как нужда, о которой не принято говорить вслух.

Тадамаса замедлил шаг лишь на мгновение. Не из сочувствия — из холодного удивления. Выросший в роскоши, под самой сенью замка сёгуна, он редко видел дома, где честь еще держала спину прямо, а богатство уже истлело. Он не произнёс этого, но внутренне отметил: здесь хозяйничают воспоминания о славе, а не сама слава.

«Слишком много воздуха между вещами», — подумал Тадамаса, недовольно нахмурив лоб. Для него это было дурным знаком: почтенный род, по его мнению, слишком долго уповал на самурайское прошлое, растеряв по пути все атрибуты истинного величия.

Резиденция Имада не просила жалости. Она принимала гостя с остатками гордости — пусть слегка показной, излишне церемонной, но отчаянно не желающей признавать разорение.

И всё же было здесь нечто, удерживавшее его внимание. Не стены и не увядающие хризантемы во дворе, а странная, тихая стойкость. Запах старого дерева, пережившего слишком много бурь, но всё ещё крепко врастающего в землю.

Тадамаса замер: навстречу ему медленно шла девушка.

Её кимоно фурисодэ, с длинными рукавами, подобающее незамужней молодой девушке, бывшего когда-то изысканного лазурного цвета, теперь чуть выцвело на сгибах. Однако на плече всё еще чётко белел мон — герб клана Имада.

— Нагаи Тадамаса-доно прибыли от Мацудайра-сама? — тихо спросила она, склонившись в поклоне.

Тадамаса отметил, что поклон был не слишком глубоким, но изящным и полным такого врождённого достоинства, будто перед ним была дочь самого сёгуна, а не обедневшего самурая. Но когда она подняла голову...

Его дыхание перехватило. На узком личике сияли миндалевидные, не по-японски большие глаза. Их иссиня-чёрная глубина, лишённая дна, вмиг затянула его, словно ночной омут. А голос... этот серебристый, детский и одновременно властный звук просочился сквозь его броню, обволакивая сознание.

— Пожалуйста, следуйте за мной, — произнесла она, и каждое слово прозвучало как негласный приказ, которому невозможно не подчиниться.

Она пошла вперёд, бесшумно перебирая гэта по дереву галереи. Тадамаса двинулся следом не сразу: он всё ещё пребывал в лёгком трансе от этого колдовского, манящего звука. В его голове, привыкшей к звону стали, вдруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом её шёлка.

Ему отчаянно хотелось вновь увидеть её глаза. Сделав два широких шага, он попытался поравняться с ней, но узкая тропинка — он беззвучно, но яростно выругался про себя — не позволяла этого. Понимая, что обогнать девушку было бы верхом неприличия, Тадамаса пристроился за ней, на ходу сдерживая свой размашистый шаг и всерьёз опасаясь случайно наступить на подол дочери почтенного Набаюки.

Амико же этот молодой человек, казалось, совсем не заинтересовал. Внешне он был, безусловно, хорош: статный, с породистым аристократическим лицом и тонкими, нервно подёргивающимися ноздрями.

«Этот человек сначала действует, а лишь потом думает», — рассудила она, мерно шагая вперёд. Чуть заметно вздохнув, она едва качнула головой: «Слишком горяч. Слишком неуправляем».

Она хотела было замедлить ход, но, кожей чувствуя яростное сопение прямо над своей макушкой, решила, что остановка может привести к столкновению и травме. Мощь гостя была видна невооружённым глазом: тяжёлые кулаки, литые мышцы рук и ног — Тадамасе явно было тесно в этом хрупком мире.

Наконец, Амико вывела его к чайному домику, спрятанному в самой гущи сада. Родзи, «путь росы», вился под их ногами — узкая тропа, созданная для тех, кто умеет созерцать, а не крушить.

Тадамаса, мерно шагая за девушкой, чувствовал, как в нем закипает раздражение. Все эти бесконечные традиции, символы, церемонии и, главное, невыносимо узкие дорожки утомляли его. И всё же он шёл, почти невольно следуя за текучими, лёгкими движениями незнакомки.

Чайный павильон притаился у пруда. Золотые карпы лениво взмахивали широкими плавниками, словно само время здесь забыло, куда ему течь. Низкая соломенная крыша источала густой аромат свежей травы — утренний дождь намочил её, а теперь робкое солнце, выглянувшее из-за туч, заставляло влагу испаряться. Деревянные стены дышали смолой и старым деревом — не ветхим, а упрямым, как ветеран, не желающий снимать доспех.

Сквозь крошечное, в пол-ладони, приоткрытое оконце тянуло духом печёного риса, древесного угля и терпкого чая матча. В этом запахе не было роскоши, лишь память о временах, когда здесь собирались те, кто твёрдо держал меч.

Тадамаса невольно ускорил шаг, нависая над хрупкой фигуркой девушки подобно горе. В последней отчаянной попытке заглянуть ей в лицо он на ходу перегнулся через её голову, вытягивая шею, точно любопытный рокурокуби — тот самый ёкай, чья голова, по легендам, способна по ночам отделяться от тела.

Однако затея провалилась: голова, разумеется, не отделилась — было утро, — и Тадамаса едва не повалил бедняжку на гравий. Он вовремя отпрянул и, окончательно смирившись с поражением, обречённо поплёлся следом, стараясь больше не нарушать личное пространство этой невозмутимой незнакомки.

Девушка, насколько позволяло узкое кимоно, сделала быстрый шаг в сторону и предостерегающе выставила изящную ладонь. Она словно кожей почувствовала, что еще мгновение — и нетерпеливая коленка молодого самурая упрётся ей в спину.

Убедившись, что гость замер, она плавно развернулась на пороге чайного павильона. Её приветственный поклон вновь был сдержанным — не слишком глубоким, исполненным достоинства хозяйки, а не служанки. Слегка склонив голову, она наконец позволила себе изучить его, открыв взору свои невероятные, не по-японски широкие миндалевидные глаза.

И Тадамаса наконец-то утонул в них — наяву, а не в своих нелепых попытках. Иссиня-чёрные, бездонные, как ночное небо за миг до рассвета, её зрачки затягивали его в беззвучный водоворот. Этот омут был столь же неумолим, как и сама атмосфера затухающего величия, царившая в этой резиденции. В ту секунду Нагаи Тадамаса, привыкший побеждать силой, впервые почувствовал себя абсолютно безоружным.

Её взгляд — короткий, уверенный и почти колючий, — был пристальным, оценивающим, но тут же скрылся под покорным наклоном ресниц. Однако и этого мига хватило: Тадамаса вновь увидел эти миндалевидные, не по-японски глубокие глаза и окончательно пал жертвой их бездонности.

В пруду тихо плеснула вода, бамбуковая трубка шиши-одоши — бамбукового пугала для оленей— с сухим стуком ударила о камень. Резкий звук лопнул в тишине сада, возвращая молодого Нагаи в настоящее.

Юная незнакомка коснулась створки двери кончиками изящных пальцев, скрытых в длинном рукаве. Она не стала открывать её сразу, а нанесла лёгкий, церемониальный удар, извещая того, кто внутри, о прибытии гостя. Затем она плавно сдвинула дверь и, отступив на полшага, склонила голову.

— Прошу, Нагаи-доно, — голос её прозвучал как серебристый перезвон, приглашая его первым пересечь порог.

Тадамаса застыл. Он стоял, боясь пошевелиться, и его невидящий взгляд блуждал по полумраку комнаты. В густых тенях он не сразу смог разглядеть фигуру Набаюки Имада. Старик был похож на нахохлившегося воробушка-амадина: сухонький, замерший на татами, словно на жёрдочке, в безупречной позе сэйдза. Молодому самураю показалось, что хозяин беспрестанно приглаживает свои необычайно длинные усы.

Набаюки не встал — почтенный возраст и статус хозяина позволяли ему это, — но совершил вежливый, сдержанный поклон. Старый воин едва сдерживал улыбку, видя, какой эффект произвёл голос его дочери на гостя. Чтобы не потерять лицо, он старательно поглаживал длинные усы и редкую бородку, пряча за этим жестом лукавый блеск в глазах.

— Добро пожаловать в наш скромный дом, Нагаи-доно. Прошу простить старика за то, что он не смог встретить тебя у самых ворот.

Пока мужчины обменивались церемониальными приветствиями, девушка бесшумно скользнула вглубь комнаты. Она не села сразу, но и не удалилась — её присутствие словно растворилось в мерном ритме мужской беседы.

Наконец она опустилась на колени у жаровни с кипящим котлом, став живой частью интерьера. Амико превратилась в «муху на стене»: молчаливую, почти невидимую хранительницу ритуала. Теперь её задачей было следить за чаем и поправлять угли, оставаясь безмолвной тенью, готовой исполнить малейшее, едва уловимое повеление отца.

В каждом движении Амико читалось воспитание дочери прославленного самурая. Она была рёсэй-на рэйдзё — благородной девицей, обученной всем тонкостям этикета. Её умение служить неприметно и грациозно было таким же украшением рода, как и фамильный меч. В эту минуту она была и служанкой, и стражем, и живым продолжением воли Набаюки.

Тадамаса, обмениваясь церемонными фразами с хозяином, то и дело косил взгляд в сторону жаровни, что не укрылось от внимания старика. Имада лишь тихо улыбался, пряча лицо за привычным поглаживанием усов.

Приняв с почтением свиток из рук молодого Нагаи, Набаюки потянулся было за очками в футляре, но вдруг передумал.

— Амико, прочитай, пожалуйста, послание от моего старого друга, — голос отца прозвучал ровно, но в нём сквозило не только повеление, но и глубокое доверие... а еще едва уловимое лукавство. Он протянул свиток дочери. — Мои глаза уже не те, что в юности.

«Значит, её зовут Амико...» — внутренне ликуя, подумал Тадамаса. Это имя отозвалось в его сердце так, будто он нашёл потерянное сокровище.

Амико бросила короткий взгляд на футляр для очков, лежавший прямо перед отцом. Тадамасе показалось, что она посмотрела на Набаюки спокойно, почти бездушно, но с безупречным поклоном приняла свиток. Отец же, словно не заметив её взгляда, вновь сосредоточился на своих усах.

Амико расправила письмо и начала читать:

«Моему уважаемому другу, Набаюки-доно. Внезапно на меня легла неотложная обязанность по службе, которая, к величайшему сожалению, лишает меня возможности разделить с тобой радость беседы в назначенный час. Прошу принять мои глубочайшие извинения за эту непредвиденную помеху, разлучившую старых друзей. С неизменным уважением, Мацудайра Мотонобу».

Закончив, она почтительно вернула свиток отцу и взглянула на гостя. Тадамаса всё это время сидел с закрытыми глазами, словно зачарованный, вслушиваясь в каждый серебристый звук её голоса. Для него это письмо, которая читала Амико своим волшебным голосом, было не сухим отчётом отца, а божественной песней, разлитой в тишине чайного домика.

Когда Амико умолкла, Тадамаса едва заметно, почти недовольно качнул головой. В этом жесте сквозило бессознательное сожаление ребёнка, у которого внезапно отняли самую прекрасную игрушку.

Он плохо помнил, как прощался и как выходил из ворот. Садясь на коня, Тадамаса долго не мог попасть ногой в стремя; взбесившись, он с такой силой ударил жеребца по крупу, что тот присел от неожиданности, едва не рухнув на камни.

В тот же вечер в голове Нагаи созрел «гениальный» план. Он понимал: как только отец поправится, он непременно возьмёт с собой в дом Имада старшего брата. При одной мысли об этом Тадамаса смахнул со лба выступивший пот. Если брат увидит Амико — а главное, услышит её голос, — он влюбится так же бесповоротно. Допустить этого было нельзя.

В его ослеплённом желанием разуме всё уже было решено: эта «фарфоровая куколка» с бездонными глазами и колдовским голосом должна принадлежать только ему. Воспитанный в достатке и абсолютной вседозволенности, Тадамаса оставался глух к тонкостям политики и чести, признавая лишь язык силы. Для него Амико не была наследницей древнего рода — она была редкой птицей, чью песню он вознамерился присвоить. Как тигр, почуявший добычу, он решил просто спуститься с гор и забрать своё, не тратя времени на раздумья о последствиях.

На следующее утро в сопровождении лишь двух верных вассалов Тадамаса вновь осадил коня у ворот Имада. Не тратя времени на церемонии, он ураганом ворвался в дом, влетев в покои, где Набаюки мирно пил утренний чай.

— Имада-доно! — его голос гремел, не оставляя места возражениям. — Ваша дочь, Амико-химэ... её добродетель и грация не должны тлеть в этом забытом богом доме! С этой минуты она под моим покровительством!

Не дожидаясь ответа от оторопевшего хозяина, Тадамаса рванул сёдзи и шагнул в покои девушки. Застигнутая врасплох, Амико не успела издать ни звука. Нагаи стремительно обернул её своим плащом и, закинув на плечо словно драгоценный трофей, вынес из комнаты. Девушка поначалу отчаянно сопротивлялась, но, оказавшись в его железной хватке, вдруг затихла.

Тадамаса принял это смирение за покорность судьбе и торжествующе усмехнулся. Однако он жестоко ошибся: Амико замерла лишь потому, что сразу узнала похитителя — того самого молодого самурая, что вчера едва не свернул шею, пытаясь заглянуть ей в лицо, и млел от каждого звука её голоса. В её тишине не было страха — в ней зрел холодный расчёт.

Свисая с могучего плеча молодого самурая укутанная в его плащ, Амико вспомнила свои вчерашние мысли. Этот человек не вызвал в ней особого интереса, пока она не поговорила с отцом. Набаюки подтвердил: этот статный «детина» — Нагаи Тадамаса, сын того самого великого Мацудайры Мотонобу. Амико уже начала втайне интересоваться политикой страны Ямато и знала: старший брат Тадамасы вхож в ближайший круг сёгуна и вскоре может стать его старшим советником.

«Посмотрим, кто из нас охотник, а кто — добыча», — насмешливо подумала она, изучая широкую грудь Тадамасы сквозь складки плаща.

Когда он наконец поставил её на землю, оценивающий взгляд Амико задержался на нём чуть дольше, чем позволял этикет. Впрочем, приличия сейчас заботили её меньше всего. Тадамаса же либо не заметил этого взгляда, либо не захотел замечать — ослеплённый триумфом, он видел перед собой лишь завоёванный трофей, не подозревая, что сам только что попал в искусно расставленные сети.

— Ты станешь моей женой! — безапелляционно объявил Тадамаса, глядя ей прямо в глаза. Его голос гремел приказом, в котором не было места ни сомнениям, ни возражениям.

Амико склонила голову набок. Так обычно делают кошки, оценивая огромного пса, который почему-то возомнил себя великим охотником.

— Конечно, стану, — почти пропела она. С первым шоком было покончено; настало время показать, кто на самом деле станет хозяином в этом союзе.

От такой уверенной отповеди «безгласной», как ему казалось, жертвы Тадамаса пришёл в замешательство. Пока он тащил её на плече, она не кричала, а лишь яростно шипела, точно разъярённый котёнок, и колотила его по спине маленькими кулачками. Тогда это казалось ему забавным и милым, но теперь он осознал, как глубоко ошибся в своей оценке.

Амико, не отводя пристального взгляда от его лица, произнесла медленно и чётко:— Но при одном условии: ты будешь мне подчиняться.

— Посмотрим... — буркнул Тадамаса. Он попытался вернуть себе прежний властный тон, но в голосе уже не было былой уверенности.

Наблюдавший за этим безумием Имада Набаюки, заслуженный и выдержанный воин, от крайнего изумления невольно и громко икнул. Тотчас устыдившись столь неподобающей реакции, он нахмурил густые брови и, яростно сжав кулаки, прорычал, обращаясь к гостю:

— Молодой человек! Вы вообще понимаете, в чей дом ворвались и что творите?!

Тадамаса, ещё не оправившийся от «условия», поставленного будущей женой, окончательно растерялся. Он ответил с вызовом, хотя и невпопад:

— Конечно знаю! — он отвесил Набаюки стремительный поклон. — Вы — отец Амико. А она, — он мотнул головой в сторону девушки, — ваша дочь. Амико!

Услышав этот нелепо-честный ответ, Имада не выдержал и негромко рассмеялся. Тем временем растрёпанная Амико, уже успевшая парой точных движений оправить кимоно и вернуть достоинство причёске, замерла перед ними — собранная и сосредоточенная.

— Сядьте, молодой человек, — раздался негромкий, но неоспоримо повелительный голос хозяина. В его интонациях Тадамаса с содроганием узнал те же стальные нотки, что только что слышал в голосе юной незнакомки.

Имада Набаюки, несмотря на гнев, видел перед собой не врага, а захлёбывающегося собственной дерзостью юнца — сына своего старого друга, влиятельного даймё. Оскорбление было несмываемым, скандал — публичным, но мудрый самурай понимал: прямое столкновение сейчас приведет лишь к бессмысленному кровопролитию.

— Сядьте, молодой человек, — повторил Имада. В его голосе больше не было ярости, лишь усталая власть старого самурая. Его взгляд на миг скользнул по дочери, и в глубине зрачков мелькнуло скупое одобрение: она не растерялась.

— Вы ворвались в мой дом как буря, сокрушая всё на своём пути. Желаете забрать мою дочь? Похвально. Но вы даже не поинтересовались, согласен ли я отдать её. Или вы в пылу своего безумия забыли, кто вы и кто я?

Тадамаса, всё еще опьянённый адреналином и сбитый с толку недавним требованием Амико, неуверенно опустился на татами. Его самураи у входа замерли, кожей чувствуя нарастающее, как перед грозой, напряжение.

— Отец... — начала было Амико, но Имада мягко поднял руку, пресекая попытку вмешаться.

— Молчи, дочь. Ты своё уже сказала. Теперь говорю я.

Он медленно, почти нарочито долго сделал глоток чая, давая юноше время остыть и осознать тишину комнаты.

— Нагаи-доно. Ваш отец, Мацудайра-сама — мой соратник и друг. Своим сегодняшним поступком вы едва не перерубили нить нашего союза, едва не разожгли пожар вражды между нашими домами. И ради чего? Ради моей дочери? Или ради каприза юноши, который увидел диковинную птичку и вознамерился запереть её в золотую клетку?

Тадамаса был настолько поражён тем, как легко опытный самурай прочитал его мысли, что поначалу попытался возразить, но слова застряли в горле. Под пристальным, пронизывающим взглядом воина его уверенность таяла, как весенний снег.

— Вы желаете взять Амико в жёны? — продолжил Имада. — Тогда для этого существует путь. Путь самурая, а не лесного разбойника. Вы пришлёте в мой дом накодо — официального посредника-свата. Он изложит ваше предложение, обсудит условия союза, моё согласие и размер приданого. Вы поднесёте моей семье дары — не как военные трофеи, а как знак глубочайшего почтения. И только получив моё благословение, вы сможете провести церемонию юйно — обручения.

Имада говорил спокойно, но каждое его слово падало тяжёлыми камнями, закладывая фундамент законного брака вместо позорного грабежа.

— Амико — не трофей, Нагаи-доно. Она — дочь самурайского рода, и её брак — это священный союз двух домов, укрепление нашего альянса. Ваш поступок был тяжким оскорблением... Однако... — Имада позволил себе мимолётную улыбку, взглянув на дочь, которая слушала его, затаив дыхание. — ...моя дочь, кажется, уже приняла своё решение, пусть и весьма... необычным способом. Это даёт вам единственный шанс.

Тадамаса переводил взгляд с сурового отца на Амико, в чьих бездонных глазах явно плясали лукавые чёртики. В эту секунду он всё понял: «жертва» сама вела на него охоту.

— Я... я понимаю, Имада-доно, — наконец выдохнул он. Впервые за весь день его голос прозвучал не как приказ, а как искренняя просьба. — Я глубоко оскорбил ваш дом. Прошу прощения. Я... я пришлю этого... — он наморщил лоб, мучительно вспоминая название посредника. Вспомнив, он радостно хлопнул себя по лбу. Громкий звук заставил отца и дочь невольно вздрогнуть. — Накодо! Я найду самого лучшего, самого уважаемого свата, какого только смогу найти в Эдо!

— Хорошо, — коротко кивнул Имада. — А теперь, Нагаи Тадамаса-доно, покиньте мой дом. И в следующий раз, будьте добры, воспользуйтесь парадным входом.

Тадамаса поднялся, отвесил Набаюки глубокий поклон и, кивнув своим ошеломлённым друзьям, покинул обитель старого самурая.

Его самолюбие горело от полученного урока, но в груди ликовало чувство победы. Он первым заявил права на Амико. Теперь, что бы ни случилось, старший брат не посмеет встать на его пути. А он... он сдержит слово. Он найдёт такого накодо, перед которым откроются любые двери.

Амико, провожая его взглядом, понимала: сегодня она одержала свою первую, пусть и маленькую, победу. Ей удалось не только отстоять честь семьи, но и осознать нечто большее. Этот великан — большой, свирепый, местами нескладный, но бесспорно привлекательный (тут Амико слегка лукавила: Нагаи был по-настоящему красив), — был именно тем, кто ей нужен.

Это было то самое «Тэн-но мэгуми» — благословение небес, ниспосланное ей свыше. Конечно, этого «тигра» ещё предстояло выдрессировать, но, вспоминая жадный взгляд Тадамасы, Амико понимала: эта задача ей по плечу.

И пусть их союз начинался не с тихой романтики, а с громкого скандала, заносчивый Нагаи получил свой первый урок смирения. Для их будущего это было лучшим началом.

Его отец и старший брат — люди проницательные и мудрые — лишь позже с тихим ужасом осознали, какую бурю вызвала импульсивная выходка Тадамасы. Однако, поддавшись его яростному напору, они не стали медлить. Вскоре самый уважаемый накодо города Эдо уже спешил к воротам дома Имада, запуская торжественный процесс сватовства.

К удивлению многих, после того «случая» Амико ответила Тадамасе взаимностью. На людях она была с ним так нежна, что казалось, будто она кавайгарю-ё ни кайнару — позволяет себя приручать, словно дорогую любимицу. И это соответствовало действительности: она милостиво позволяла ему осыпать себя подарками.

Склоняя голову и обнажая белоснежную кожу затылка, она милостиво разрешала ему аккуратно вколоть в её высокую причёску драгоценную канзаши с крупным жемчугом. Сама же Амико украдкой изучала его черты.

Тадамаса и правда был красив: холёный, с аристократическим лицом и благородным носом с едва заметной горбинкой. В этом смысле Амико-сан повезло — её скромные требования к внешности супруга были не просто оправданы, а превзойдены.

Возможно, это был подарок Будды. За это Амико, обычно полагавшаяся лишь на себя и не слишком верившая в богов, всё же совершила паломничество в храм, поблагодарив богиню милосердия Каннон за такую щедрость судьбы.

— На такой поступок решится не каждый, — ворковала она на ухо Тадамасе, обвивая его шею руками и как бы невзначай напоминая о своей хрупкой изящности. Но в её глазах не было покорности — лишь искры холодного, расчётливого интереса.

Она уже изучила повадки этого свирепого тигра. Амико-сан была похожа на миниатюрную дрессировщицу, которая точно знает, когда гладить зверя по шерсти, а когда — не стоит дёргать за усы. Несмотря на юность, она знала, как приручить эту мощь.

«Сильный, но не обременённый лишней хитростью... Это именно то, что мне нужно», — подумала Амико-сан, вспоминая его нелепый ответ во время «штурма» её дома. Она откинулась назад, глядя в тяжёлое бронзовое зеркало, где её отражение ловило мягкий блеск жемчужной канзаши.

Она мысленно сравнила его с придворными самураями — утончёнными, хитрыми, прячущими яд за расписными веерами. А затем представила реакцию этих «лисиц» на его первобытный рёв и сокрушающую мощь. И тихо улыбнулась. Её «дикарю» никогда не видать высот придворной политики в Эдо.

Зато здесь, в Пусане, его бешеная, неукротимая сила была дороже любого красноречия. Она сама сеяла семена интриг в корейских землях, а его репутация безумного воина поливала их дождём из страха, не позволяя врагам вырвать её ростки с корнем.

Как же приятно было обнаружить, что за грубой статью этого великана скрывается неожиданная нежность. Пусть его ласки были лишены изысканности, но в своей искренности они пленяли куда сильнее утончённых придворных уловок. В такие мгновения губы Амико трогала едва заметная улыбка, а в глазах мелькало лукавое подмигивание самой себе.

«Моя красота — мой меч. Его сила — мой щит. Вместе мы добьёмся большего, чем я смела мечтать».

И это было чистой правдой. Его буйный нрав, столь неудобный в столичных салонах Эдо, здесь, на пограничье, стал их главным козырем. Ни у одного корейского чиновника или японского контрабандиста из Цусимы даже мысли не возникало обмануть Пусанский Вэгван. Все знали: за малейшую провинность их ждёт не долгая бюрократическая переписка, а мгновенная и яростная расправа Тадамасы. Он был грозовой тучей, нависшей над портом, и эта туча надёжно прикрывала все её тонкие манёвры.

Её привлекала не только первобытная сила мужа, но и его кровная близость к вершинам власти. Тадамаса мог быть грубым и порой откровенно недалёким, но именно его фамилия открывала перед ней двери замка Эдо, которые раньше казались запертыми на вечные засовы. В те дни Амико верила: опираясь на его мощное плечо, она займёт достойное место подле Сёгуна... А там — кто знает, куда заведёт её судьба?

Амико-сан была достаточно умна, чтобы запастись терпением. Она в совершенстве овладела искусством быть мягкой и нежной, растапливая сердце мужа ласковой улыбкой. Но за этой маской покорности скрывались острое чутье и ледяной расчёт. Она умела ждать, просчитывая ходы гораздо дальше, чем мог вообразить её прямолинейный супруг. Каждое её слово было выверено, чтобы превратить Тадамасу в послушный инструмент её амбиций.

В глубине её глаз горел тихий огонь, который она надёжно прятала за смиренным взором. Окружающие видели лишь покорную жену, но Амико точно знала, какую партию она ведёт.

«Я дождусь своего часа», — думала она, медленно проводя пальцами по жемчужной канзаши, точно искушённый игрок в Го, планирующий решающий ход.

…

Кармическая вставка. Начало.

Их союз был предопределён звёздами. Нагаи родился в Год Металлического Петуха, а Амико — в Год Огненной Змеи. И как Огонь плавит Металл, так и её воля мягко, но неумолимо формировала его характер.

Петух, ведомый эмоциями и жаждой признания, нуждался в направлении. Змея, с её мудростью и умением видеть суть, предлагала это направление с тактом и деликатностью. Прямолинейность Тадамасы, ведущая к конфликтам, находила своё успокоение в рассудительности Амико. Её огонь не разрушал металл, но закалял его, превращая в крепкий, надёжный сплав.

Со временем их союз стал похож на отточенный танец, где каждый шаг был гармоничен. Гордый Петух находил в мудрости Змеи ту поддержку, что позволяла ему идти вперёд, а Змея, опираясь на его энергию, воплощала свои самые смелые замыслы. Их различия создавали не конфликт, а прочный баланс.

И всё же Амико отдавала себе отчёт: лишь Змея, коей была она, видела конечную цель. Но без сокрушительной силы Петуха, без его способности расчищать дорогу, путь к её вершине оставался бы тернистым. Они были двумя стеблями одной лозы, неразрывно переплетёнными в своём стремлении вверх.

Кармическая вставка. Конец.

...

Эта глубокая уверенность в их кармической связи укреплялась с годами. Амико-сан родила ему двух очаровательных детей, став нерушимой опорой в его жизни. И, как ни странно, при всей своей вспыльчивости, любил он только её. Она оставалась для него единственной и недосягаемой, как вершина горы, к которой он стремился всю жизнь.

Нет, он, конечно, любил своих детей, которых подарила ему Амико-сан, но до сих пор помнил, как тяжело ей дались беременности. Она чувствовала себя ужасно практически всю беременность, особенно в первый раз.

Первенцем был Кэн и когда Тадамаса впервые взял его на руки, он сразу понял причину её мучений: мальчик был крупным, лобастым, с большой головой, весом около пяти килограммов.

Спустя месяц после рождения сына, Тадамаса, играя с малышом перед сном, как бы между прочим сказал Амико:

— Может, одного ребёнка нам хватит? Я не хочу, чтобы ты снова так мучилась. Всю твою беременность я сам был не свой — ничего не мог делать, всё валилось из рук.

— Дорогой, я хочу родить вам не меньше трёх, а лучше четырёх детей, – спокойно ответила Амико. — Что такое один ребёнок в нашем неспокойном мире? Один... с ним может случиться всё что угодно: болезнь, несчастный случай... Если детей будет больше, даже если потеря одного и принесёт боль, со временем она утихнет. У тебя всё равно останется шанс поставить на ноги остальных, чтобы наш род не угас, — добавила она, опуская взгляд на спящего младенца.

— Спасибо, Амико, — растроганно сказал Тадамаса, взглянув на жену с неожиданной нежностью. — Для меня главное — твоё здоровье. Я не смогу жить без тебя.

Но после вторых родов, когда Амико-сан пришла в себя спустя два дня, повитухи, измученные сложными и почти суточными родами, уже тихо прощались с жизнью, благодаря богам за собственное спасение.

Тадамаса, осторожно держа пищащий кулёк с новорождённой девочкой, передал её в руки бабке-повитухе, сам решительно направился в спальню жены. Его шаги звучали уверенно, а взгляд был сосредоточен.

— Амико, довольно. Хватит с нас двоих, — сказал он, входя в комнату и скрестив руки на груди. В его позе читалась не только решимость, но и беззащитность человека, готового молить о пощаде. — Я не хочу, чтобы ты снова рисковала своей жизнью.

Амико-сан, бледная и истощённая, лежала на кровати. Дыхание её было столь слабым, что казалось, она вот-вот испарится, как утренний туман.

— Я не смогу без тебя, — прошептал он, опускаясь возле её ложа. Его сильные плечи дрогнули, и он заплакал — негромко, по-детски беспомощно, пытаясь стереть слёзы грубыми ладонями.

Но вопреки ожиданиям, присутствие мужа, его искреннее горе, казалось, влили в неё новые силы. Она медленно высвободила свою ладонь из его руки. Жест был слабым, но безоговорочно твёрдым.

— Подойди... — тихо позвала она.

Когда он наклонился, она аккуратно провела рукой по его голове, успокаивая, как ребёнка. Она гладила его волосы и смотрела на этого крепкого воина с бездонной нежностью в потухших глазах.

В её бледных губах дрогнула слабая улыбка. В этот момент они поменялись ролями: он был сломлен и испуган, а она — слабая, едва живая – стала его опорой и утешением.

Наверное, ни у одной женщины во всей стране Ямато, да что там, во всём мире — не было такого мужа. Столь ответственного, любящего, заботливого до мелочей. Он почти не притрагивался к сакэ, а свободное время посвящал сыну: фехтовал с ним на бамбуковых мечах, учил бегать наперегонки и поднимать тяжести.

Амико-сан и спустя годы по-прежнему любила своего Тадамасу. Рядом с его мощной фигурой она чувствовала себя изящной фарфоровой статуэткой, и это ей нравилось; ей нравилось видеть восхищение в его глазах, где она навечно оставалась идеалом — нежным, хрупким, почти недосягаемым.

Но больше всего ей нравилась та безраздельная власть, которую она имела над мужем. Будучи женщиной умной, Амико-сан пользовалась ею осторожно и умело, будто проверяя на весах: можно ли чуть надавить или уже пора остановиться. С годами, когда она изучила его как раскрытый свиток, пылкая страсть уступила место спокойной уверенности и практичному расчёту. Разве в этом есть что-то дурное?

Амико-сан всегда смотрела на мир через призму выгоды и возможностей. Для Тадамасы она стала живым воплощением богини Каннон — прекрасной и милосердной, но далёкой, как храмовая статуя. Он осыпал её дарами, складывая их к подножию её пьедестала, вознося молитвы своей преданности. Она была его вдохновением, но всегда оставалась на расстоянии — идеалом, которому можно поклоняться, но которым невозможно полностью завладеть.

Её брак с этим большим, сильным и преданным «дикарём» оказался самым ценным даром судьбы. Лишь она одна сумела обуздать его бурную натуру и направить его силу в нужное ей русло. Теперь он, как приручённый ею верный тигр-защитник, каждый день приносил к её ногам новые трофеи, а она, величественная на своём пьедестале, сияла, словно редчайшая жемчужина в оправе их союза.

Их отношения стали воплощением баланса между мощью и разумом: он, полный необузданной энергии, служил ей опорой, а она, обладая проницательностью и мудростью, незримо направляла его действия, сохраняя облик блистательной и отстранённой хозяйки.

Однако истинная цель Амико-сан простиралась далеко за пределы богатства. Деньги и драгоценности были для неё лишь инструментом, средством прокладывать путь в мире, где золотой ключ отпирает даже самые заветные двери.

Она видела в них возможность обеспечить своей семье не только комфорт, но и влияние, способное достигать самых высоких сфер, вплоть до Императорского дворца. Её устремления парили выше обыденного – они касались власти, наследия и контроля, которыми она собиралась одарить своих детей, вписав в историю рода имя, достойное её амбиций.

…

В первое время после той самой «неприятной ситуации» с фамильными доспехами Амико-сан, не теряя ни дня, проявила всю свою дальновидность, составив изящный план.  Она смогла убедить старшего брата мужа Иэясу-младшего, в необходимости отправки младшего поближе к морю, в Пусан, чтобы «восстановить пошатнувшееся душевное здоровье». Её намёки, подкреплённые пугающей историей о явлении призрака отца, легли на благодатную почву.

Старший брат, боявшийся новых скандалов, со своей стороны, смог получить для младшего брата разрешение на отправку в Пусан. И, если для Тадамасы, как он сам считал, это была ссылка, то для Амико-сан — стратегический ход, открывавший ей новые горизонты.

Ещё в Эдо она начала плести паутину из «старушек-информаторов». В Пусане её сеть расцвела. Одной из её целей был поиск пропавшего сына Киёко, но сведения приходили столь противоречивые, что Амико-сан, не привыкшая строить догадки на песке, отложила этот вопрос.

И время оправдало её расчёт. Спустя годы мальчик, известный теперь как Ли Ён, приёмный сын советника корейского короля, явился в канцелярию её мужа сам, но в неожиданном для неё статусе посла, улаживающего вопросы дани. Судьба, которую она не смогла выследить, явилась к её порогу сама, облачённая в шёлковые одежды дипломата.

…

Амико-сан очнулась от воспоминаний, сидя за низким столом в своём уютном кабинете.

Её мысли медленно возвращались к настоящему, где она снова должна была спасать мужа от последствий его импульсивных решений, он не удосужившись дочитать до конца послание от корейских поставщиков, просто «расправился» с ним.

Вместо того чтобы согласиться с предложенным поставщиками решении проблемы, которые фактически увеличили бы дань практически наполовину, ей теперь приходилось писать письмо клану Такэда, обсуждая отсрочку и поставщикам, пытаясь правдоподобно объяснить причину исчезновения их посланника.

Перед ней лежали аккуратно разложенные свитки и бумаги, на которых она методично выводила изящные иероглифы. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь скрипом кисти по бумаге, но за этой внешней тишиной скрывалась буря мыслей и тонкая паутина планов, которые она плела, чтобы сохранить равновесие в их непростом мире.

Внезапно двери сёдзи стремительно раздвинулись, громко стукнувшись о косяк и в кабинет вошёл Тадамаса, одной рукой прижимая к груди какой-то свиток.

Его широкие плечи и высокий рост, казалось, заполнили всё пространство. Кабинет, просторный и утончённый, вдруг показался тесным из-за его внушительной фигуры.

Амико-сан спокойно взглянула на мужа, не отрываясь от письма. Её лицо оставалось невозмутимым, но в уголках губ мелькнула едва заметная улыбка.

— Присядьте и успокойтесь, мой господин, — мягко добавила она, сделав приглашающий жест.

Она указала на место напротив себя, и её движение было столь изящным, что казалось, будто она дирижирует одной из самой напряжённой частью невидимой симфонией. Её голос оставался ровным и уверенным, как будто присутствие мужа не нарушало её спокойствия.

— Надеюсь листок, который вы так бережно несёте — это не новая версия портрета Исикавы Гоэмона.

Тадамаса ничего не ответил, тяжело вздохнул, опустился на колени и уселся на татами. Его вид постепенно менялся: возбуждённое выражение лица уступало сосредоточенности.

— Что случилось на этот раз? — спросила она, склонив голову набок и внимательно глядя на него.

Глава Пусанского офиса замялся, пытаясь подобрать слова. Он знал, что жена болезненно воспринимала любое упоминание о своей рано погибшей подруге Киёко и всё же заговорил:

— Корейский посол… — наконец начал он. — Его зовут Ли Ён, и, я понял на кого он похож.

Он осёкся и протянул зажатый в руке листок жене. Амико-сан взяла васи (листок бумаги), с которой на неё смотрел искусно нарисованный тушью молодой дипломат страны Ямато, муж Киёко – Масаюки Кобаяси.

Тадамаса нервно сглотнул.

— Этот портрет, — он указал на державшую в руках бумагу, — я нашёл его в нашем архиве.

Масаюки Кобаяси, молодой дипломат, приближённый к сёгуну и Императору, попал в опалу из-за своего личного выбора: он женился на Со Киёко (инчин но чи) и сразу же был отправлен в «ссылку» на Цусиму и был «заперт» между двором Королевства Чосон и Пусанским Вэгваном.

Портрет, который Амико-сан держала в руках, был выцветшим от времени, но исполненным с величайшим мастерством, даже был аккуратно прорисован небольшой шрам над правой бровью. Он был частью коллекции так называемого «Морского архива» — полузабытого собрания документов, что велось чиновниками Вэгвана и японской общиной в Пусане.

В этой своеобразной «куруму-но бунко» (библиотеке), хранились не столько официальные хроники, сколько живые свидетельства: портреты «опальных» или просто надолго задержавшихся на чужой земле самураев и чиновников, списки экипажей кораблей, записи о браках с местными женщинами.

Это была память о всех, чьи судьбы занесло и навек привязало к этому пограничному краю, где стирались границы между Ямато и Чосон. Для местных властей эти свитки были инструментом учёта. Для таких, как Амико-сан — бесценной сокровищницей тайн.

Амико-сан чуть прищурилась. Её взгляд стал серьёзнее, но голос остался спокойным, немного рассеянным.

— Ли Ён, — повторила она медленно. — Молодой посол, который похож на мужа Киёко… Масаюки Кобаяси?

Она задумчиво посмотрела портрет, затем перевела взгляд на мужа, она уже отошла от мыслей, связанных с обдумыванием письма в клан Такэда и опять вопросительно-одобряюще посмотрела на Тадамасу, словно предлагая продолжить его мысль.

— Я завершил дипломатический приём раньше времени, — начал Тадамаса, чувствуя, как её спокойствие распространяется на него.  

— Этот посол, он говорит по-японски совершенно! Ты бы слышала, Амико! Я не ожидал, что твоё присутствие может понадобиться, но я перенёс его визит на тори но кокy, — он на японский манер назвал Час Петуха (около пяти вечера). — Думаю, тебе стоит на него взглянуть.

— Сегодня? — Амико-сан поднялась с татами и отошла к столу, пробежав взглядом разложенные бумаги, — нужно ещё продумать и написать письмо клану Такэда. Ты же помнишь, что ты натворил? Её голос прозвучал мягко, но в нём читалась строгая нота, заставившая Тадамасу потупить взгляд.

Он «вспомнил», как пару дней назад столкнулся с неприятным «инцидентом». Посланник из одной из корейских провинций принёс известие о вынужденной отсрочке дани. Тадамаса забил его насмерть своими руками. Детали ускользали из памяти – кажется, дело было в рисе?

— Клан Такэда уже заплатил аванс за поставку, — проворчал Тадамаса, хмурясь. — Два-три дня задержки – это нарушение договора.

— Мой господин, — усталый, но ровный голос Амико прозвучал почти мягко.

Она знала, что её муж читает послания, но либо не вникает в их суть, либо интерпретирует по-своему. Её спокойствие скрывало едва заметную строгость, и Тадамаса почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он уже понял: сейчас ему придётся выслушать заслуженное замечание.

— Ты, конечно, не заметил, что поставщики обязались за каждый день задержки увеличивать объём риса на десять процентов? — продолжила она, пристально глядя на мужа, — на четвёртый день они привезли бы нам почти половину сверх требуемой дани, — вкрадчиво добавила она, — излишки можно было бы использовать в наших целях.

Её голос оставался ровным, но для Тадамасы эти слова прозвучали холодным душем. Он отвёл взгляд. Осознал, что снова оказался в положении ученика перед мудрым учителем.

— Чтобы уладить… даже не знаю, как это назвать… — Амико задумалась, мысленно перебирая подходящие слова: «происшествие?» «инцидент?»

Устав подбирать, просто продолжила:

— Мне придётся писать не только клану Такэда. Объяснить отсрочку несложно, — она заметила, как Тадамаса попытался вставить слово, и едва заметный жест изящной кисти мгновенно осадила его. — Ты уже говорил, что они заплатили задаток, но самая сложная часть — это объяснить поставщикам исчезновение их посланника.

Амико досадливо махнула рукой и устало откинулась на спинку кресла.

— Может, написать, что посланник просто не доехал? — робко подал голос Тадамаса, но встретившись с её взглядом, тут же опустил глаза.

— Мой господин, — устало, но ласково проговорила Амико, в её голосе было что-то неуловимо материнское.— Вы действительно переутомились…

Она говорила с ним как с ребёнком с отставанием в развитии средней степени и перешла на «вы», чтобы окончательно не унижать его достоинство. Она могла бы сказать, что половина города видела прибытие посланника, могла бы напомнить, что крики Тадамасы доносились так, что были слышны на другом конце Пусана, и уж точно все слышали звук падающего тела, но вместо этого лишь спокойно сказала:

— Вы же дали мне слово, что будете держать себя в руках. – Это была не констатация, а напоминание об обете, и от этого оно звучало еще весомее.

Она спросила мягко, но настойчиво:

— Зачем? — Как мать, укоряющая натворившего беду ребёнка. — Зачем делать то, из-за чего теперь нужно придумывать странные оправдания?

Этот разговор и самой Амико был самой неприятен. В конце концов, он не её ребёнок, а она ему не мать, но разговор нужно было довести до конца, чтобы этот пятидесятипятилетний «сын», может быть, наконец-то усвоить урок: невнимательность и импульсивность до добра не доводят.

Она мягко погладила мужа по руке.

— В последнее время вы расслабились, мой господин, — проговорила она почти нежно, – её голос оставался ровным, но в нём звучала едва заметная нотка упрёка, – то, что вы задумали на своём юбилее… это уже перебор. Даже для вас.

Она чуть склонила голову, наблюдая, как он отвёл взгляд, словно ребёнок, которого отчитали за проступок.

— Вы действительно думали, что устранение двух самураев вашего старшего брата приблизит вас к очищение своего имени?

Тадамаса медленно опустил плечи, как мальчик, пойманный на лжи.

— Прости меня, Амико, — пробормотал он виновато, но тут же неожиданно вспылил:

— Это ты во всём виновата! Ты отлучила меня от своей…

Амико-сан, не меняя тона, продолжила за него, будто предугадывая его слова:

— Постели? Мой муж, позвольте вам напомнить, что это вы сами, поглощённый подготовкой к юбилею, решили ночевать в своём кабинете, — её голос звучал легко и игриво, а взгляд стал мягче.

Она деликатно постучала пальчиком по его голове и добавила:

— Вы могли бы прийти ко мне сами.

Её тон был одновременно укоряющим и шутливым, а жест – ласковым и нежным. Тадамаса почувствовал, как напряжение в его душе немного спадает, хотя он всё ещё пытался сохранить видимость уязвлённого достоинства.

— Прости меня… Амико, — вновь пробормотал он, опуская взгляд. Она только тихо улыбнулась, продолжая нежно гладить его руку, будто показывая, что несмотря на всё, она всегда готова поддержать его.

— Возвращаясь к твоим словам... этот молодой посол, — Амико плавно, но неумолимо сменила тему, будто переворачивая страницу в деловом свитке; её взгляд стал сосредоточенным, голос чуть тише, будто она размышляла вслух, — Ли Ён очень похож на Масаюки Кобаяси, а ещё ты упоминал его идеальный японский, она сделала паузу, — ты предлагал, чтобы я увидела его лично?

Она перевела взгляд на мужа и в её глазах сверкнула та самая искра — та, которую Тадамаса привык замечать, когда она задумывала что-то важное.

Он ослабил хватку своих больших ладоней и растерянно моргнул.

— Ты хочешь лично поговорить с ним? В его голосе проскользнуло искреннее удивление.

Теперь для Амико их разговор напоминал беседу двух глухих. Только что он сам предлагал ей увидеться с молодым послом, а теперь выражал удивление её желанию.

Она вздохнула, как женщина, окончательно убедившаяся, что её муж немного переутомился и не говоря ни слова, она приложила изящную ладонь к его широкому лбу, накрыв его едва на треть. Затем пальцами легко взяла его за подбородок и заглянула в глаза, но не увидев ничего настораживающего, она мягко проговорила:

— Да, мой господин.

В её голосе зазвучала нотка участия.

— Если он говорит так хорошо, как ты описываешь, мне бы хотелось понять, чего он добивается, раз так усердно изучал наш язык.

Амико-сан немного лукавила с Тадамасой. Её старушки-информаторы уже вчера доложили ей, что Ли Ён и есть пропавший сын Киёко и ей очень хотелось на него посмотреть, ведь его мать, Киёко была частью её детства, когда они с рано ушедшей в мир духов единственной подружкой, как сумасшедшие носились по замку на Цусиме и говорили на своём шифрованном языке, состоящим из корейско-японских слов и очень гордились, когда их никто не понимал.

Амико-сан вернула себя из прежних воспоминаний, заставив мысли стать холодными и расчётливыми. Тадамаса слегка нахмурился, будто пытался понять, что она замышляет. Он хмыкнул и повторил:

— Я же тебе говорил, он будет здесь в моём кабинете Час Петуха. Если тебе нужно больше времени, я могу попросить его задержаться. Но если ты не готова сегодня….

— Не спеши, Тадамаса, — перебила она его спокойным тоном, но взгляд её стал чуть жёстче. – Мне нужно подумать.

Амико-сан закрыла глаза и замолчала. Тадамаса сразу понял, что сейчас её мысли уносят её к чему-то важному. Он замер, опираясь ладонями о татами, не осмеливаясь пошевелиться. Наконец, она открыла глаза:

— Действуй по своему плану. Если понадобится, мы всё обсудим позже, – снова сжав его руку лёгким, почти прощальным движением.

Тадамаса кивнул, поднимаясь. Его походка, обычно полная уверенности, сейчас казалась немного мягче.

Когда за главой Пусанского офиса плавно задвинулись сёдзи кабинета, Амико-сан проводив его взглядом, вернулась к своему столу. Она удобно устроилась в кресле и взяла палочку для каллиграфии, её пальцы на мгновение замерли над недописанным письмом, но не могла сосредоточиться на письме: мысли опять унеслись к предстоящей встрече с молодым послом.

«Этот Ли Ён, – размышляла она, — не просто посол… Нет, не станет опытный дипломат Ли Су Иль направлять собственного приёмного сына в Пусанский офис лишь для формальной миссии. Скорее всего, король Чосон и сам советник решили: ситуация с поставками дешёвых товаров, запрашиваемых офисом, больше не соответствует реальному положению дел в провинциях и теперь, они хотят проверить — насколько точно Пусанский Вэгван, а значит и я, отслеживаю происходящее. К тому же, если он действительно сын Киёко и Масаюки Кобаяси… Это не просто дипломатический визит. Это попытка наладить взаимовыгодную «торговлю». Но… стоит ли встречаться с ним уже сегодня?»

Она поняла, что не может сосредоточиться над письмом и положила кисть, сосредоточившись на предстоящей встрече в Час Петуха. Она уже решила, что она должна увидеть сына Киёко именно сегодня.

Её пальцы, тонкие и сильные, слегка подрагивали, выдавая напряжение, в котором она не хотела признавать даже самой себе. Взгляд скользнул по недописанному ею свитку, чернила уже высохли, а мысли перенеслись на васи с выведенным портретом Масаюки Кобаяси со шрамом над правой бровью.

«Пусть всё идёт своим чередом, — решила она, слегка тряхнув головой, прогоняя ненужные мысли и неосознанно расслабляя кисть, – я всё узнаю в своё время», — она аккуратно сложила недописанные письма, но в её глазах мелькнуло что-то неуловимое: какая-то смесь тревоги и решимости, готовая вспыхнуть в нужный момент.

Свет от лампы уже начал затухать, начиная давать вместо света размазанные тени. Амико-сан встала из-за стола и прошла к окну и приоткрыла небольшие ставни.

Наступал Час Обезьяны: осеннее солнце начинало клониться к западу. Всё ещё яркие солнечные лучи, казалось, только и ждали этого, радостно ворвавшись в кабинет, они, словно стая золотых ястребов, принялись выслеживать тень, выгоняя её из тех уголков, до которых могли достать. За окном свет золотил дорожки и крыши домов, а в застывшем, словно замеревшем перед дождём, воздухе пахло пылью и увядающей жарой.

Амико-сан вернулась к столу, посмотрела на почти угасшую лампу, взяла в руки маленький серебряный колокольчик (надо было приказать принести новую лампу), резко позвонила в него, так, что тот залился требовательной трелью, точно отражая внутреннее состоянии хозяйки Пусанского офиса.