Глава 39. На краю желания ждёт клинок судьбы

Ли Ён вышел и остановился у входа в тясицу, всё ещё чувствуя ледяной, почти осязаемый злобой и ненавистью тяжёлый взгляд Кобаякавы. Выходя из чайного домика он собирался сразу же встретится с Амико-сан, но тягостная атмосфера тясицу, пропитанная ещё и высокомерием Такэхиро всё ещё душила его.

Тон наследника — пренебрежительный, граничащий с открытым оскорблением был недопустим для него ни как для сородича, ни как для посла Чосона. Однако, больше Ли Ёна ранила реакция даймё, вернее её отсутствие — он даже не попытался осадить сына.

Молодой посол отошёл в сторону сада, держа в поле зрения вход в тясицу, ожидая выхода Амико-сан, но она задерживалась. Хаято, размышляя, стоит ли найти старшего брата, чтобы поговорить с ним, машинально следовал за Ли Ёном, который уже начал анализировать сегодняшний завтрак.

В первую же встречу нажить себе двух влиятельных врагов в клане, один из которых является сыном даймё, а второй уже считает себя непризнанным даймё, что не могло бы считаться дипломатической удачей.

Однако, в первом случае, в ситуации с тайным советником, он не считал себя неправым. Он помнил вчерашнее упоминание Амико-сан, что Кобаякава уже считает себя правителем клана, но добродушная улыбка даймё и его уверенный вид, когда Нагаёси-доно одобрительно кивал, слушая молодого человека, немного успокоили Ли Ёна.

Эти невысказанные дедом поддерживающие жесты убедили его в правоте принятого им решения: отвечать на вопросы Масанори, согласно дипломатическому этикету, напрямую даймё, не глядя на самого тайного советника. А злобные взгляды, которыми щедро одаривал его Кобаякава, он предпочёл в тот момент не замечать.

В Чосоне его учили, что благородный муж усмиряет гнев кистью и стихами, но сейчас ожидая Амико-сан, которая всё ещё не выходила, Ли Ён чувствовал, если он не пойдёт в додзё и не возьмет в руки хотя бы боккэн, он просто задохнется в этой сладкой атмосфере принятии в члены клана и не менее явной хотя и скрытой злобы.

В его ушах эхом всё ещё звучал высокомерный тон Такэхиро... Молодой человек сжал кулаки. Тогда на завтраке он смог вытерпеть это, сохранив лицо, но теперь ему была необходима разрядка: Амико-сан всё ещё не выходила, а его молодое тело требовало действия и корейский посол решился.

— Хаято-сан, — Ли Ён обернулся и коротко поклонился приставленному к нему самураю. Тот стоял чуть поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Вы не могли бы проводить меня в додзё? — голос посла прозвучал неожиданно резко и решительно.

Самурай-телохранитель слегка вздрогнул. Он стоял за молодым послом и отвлёкся на свои мысли: в его голове всё ещё крутились обрывки подслушанного вчера разговора, которые полностью подтверждались сегодняшним поведением Кобаякавы.

Он видел, как тайный советник сверлил кореского посла ненавидящим взглядом, когда на его прямой вопрос Ли Ён «посмел» перевести взгляд на даймё и отвечать ему напрямую, игнорируя самого Харунобу. Хаято понял, что тайный советник действительно решил, что он уже даймё клана Со и вчерашние сомнения вспыхнули вновь. Сейчас Хаято пытался понять, стоит ли поделиться своими опасениями со старшим братом.

Услышав вопрос корейского посла, он даже обрадовался его пожеланию. Хаято почему-то не видел старшего брата Харунобу в тясицу, но знал, что тот в утренние часы занимается в додзё, поэтому самурай-охранник быстро собрался и, не задавая лишних вопросов, учтиво склонил голову:

— Как пожелаете, Ли Ён-доно. Следуйте за мной.

Самурай развернулся и повёл гостя вглубь сада, к тренировочным площадкам, стараясь не оборачиваться. Они шли через сад, который был наполнен дыханием осени: деревья моми-дзи (клёнов) окрасились в яркие оттенки алого и золотого, их листья неторопливо кружились в воздухе, укладываясь на каменные дорожки.

В центре сада находился небольшой пруд, его гладкая поверхность отражала багряные деревья и чистое осеннее небо. У воды возвышались изящные фонари из светлого камня, а рядом стояли бонсаи из карликовых сосен, символизирующие вечность.

Где-то вдалеке слышался слабый шум ручья, протекавшего через сад. Рядом с ним росли камелии, их белые и розовые цветы выглядели особенно свежими среди огненных оттенков осени. Лёгкий ветерок доносил запах сухих листьев и мха, создавая атмосферу умиротворения и тихой красоты.

Однако, Ли Ён погружённый в свои мысли не замечал этой красоты. Ему нетерпелось добраться до додзё, чтобы выплеснуть накопившееся напряжение после утреннего завтрака, превратившегося в семейную беседу с пристрастием. Он предполагал, что этот дипломатический визит на Цусиму не будет лёгким, но к такому уровню скрытой ненависти и открытого высокомерия готов не был.

Подойдя к тренировочной площадке, они услышали доносившийся изнутри шум: сухой стук деревянных боккэнов и резкие вскрики тренирующихся самураев становились всё громче.

Они вошли под своды додзё, где воздух был пропитан запахом старого дерева,. выстилающего пол тренировочной площадки и густым, почти осязаемым напряжением тренировочного боя.

Ли Ён сразу выделил в толпе высокого воина в простом тёмном кимоно. Он был старше корейского посла и чуть ниже, но казался массивнее из-за привычки слегка сутулиться, словно хищник перед прыжком. Едва заметный шрам на правой щеке при каждой улыбке превращался в хищный оскал.

Ли Ён отметил про себя повелительную манеру поведения, а также покровительственное, хозяйское отношение к остальным самураям находившимся в додзё, безошибочно выдавали в нём дзёнина — старшего самурая.

— Это мой старший брат, Харунобу Такэда, — негромко произнёс Хаято, заметив пристальный взгляд Ли Ёна, направленный на высокого самурая в тёмном кимоно, подтвердив догадки корейского посла. В его голосе Ли Ён уловил не гордость, а странные и непонятные для молодого посла, растерянность и сомнения. — Недавно его возвысили до звания старшего самурая.

Пока Харунобу готовился к новому поединку, Ли Ён подошёл к стойке и выбрал боккэн. Хаято следовал за ним — Масанори готовился к очередному кэйко, и самурай-охранник решил подойти к старшему брату позже. Он отошёл в сторону, переводя взгляд с Ли Ёна на старшего брата и обратно.

Ли Ён привычно разместил правую руку сверху. Энергия додзё успокаивала. Несколько быстрых, но точных движений пока не принесли облегчения. Сконцентрировавшись, он начал отрабатывать серию движений, которые часто повторял по утрам, чтобы размяться и почувствовать гармонию тела. Затем он плавно сменил хват, проверяя баланс левой рукой. Разместив левую сверху, он повторил те же упражнения.

Постепенно вокруг Ли Ёна стала собираться небольшая толпа самураев. Сначала они переговаривались шёпотом:

— Это какая-то странная техника, — заметил один, задумчиво глядя на движения молодого посла.

— Слишком высокая стойка…, — повторил сомнения второй самурай, слегка приседая и, пытаясь показать стойку корейского посла

— И какие-то странные связки перед ударом, — подхватил третий, — и перемещения не те… будто не держит ось, — закончил он.

В додзё никто не разговаривал громко или смеялся вслух — из уважения к месту тренировки, но напряжение разрасталось, как круги по воде: сдержанные взгляды, тихие смешки, неуверенные усмешки у самых юных.

И тут раздался голос — непривычно громкий для додзё, ленивый, и, сочащийся неприкрытой ядовитой насмешкой:

— Это вы так дрова рубите в Чосоне? Или ваши дрова… умеют бегать?

За спиной Ли Ёна раздался один сдержанный смешок. Затем ещё. Вскоре на тренировочной площадке уже никто не пытался скрыть, что за происходящим наблюдают с насмешкой.

Ли Ён медленно обернулся. Харунобу — высокий, уверенный в себе. На его лице играла лёгкая, почти издевательская улыбка, а в глазах сверкал вызов. Он медленно приближался, прихрамывая, держа в руках свой боккэн. В этой походке корейский посол уловил самонадеянную уверенность.

— В Чосоне мы ценим точность, — спокойно ответил Ли Ён, глядя противнику прямо в глаза. — Но, как мне кажется, невежливо обращаться к гостю, не назвав своего имени.

Харунобу осёкся. Ли Ён увидел, как желваки на скулах старшего самурая заходили ходуном, а глаза налились недобрым огнём. Однако, корейский посол почувствовал, как внутри него самого вскипает ледяная ярость, и, если в тясицу перед даймё и высшими членами клана Со он не мог дать волю эмоциям, то здесь в додзё он решил не сносить очередное унижение и ответить на оскорбление.

— Это может выглядеть крайне невоспитанно… Господин Никто, — добавил посол.

Казалось, время в додзё словно остановилось, повисла такая тишина, что было слышно, как внезапно появившийся ветер погнал листья по деревянному покрытию тренировочной площадки. Масанори замер, его боккэн едва заметно дрогнул.

Ли Ён заметил, что к ним стремительно приближается Хаято, его лицо выражало смесь тревоги и решимости.

— Старший брат, прошу, — обратился он к Такэде Харунобу, остановившись на расстоянии пары шагов. Его голос звучал твёрдо, но сдержанно.

— Ли Ён-доно— наш гость, гость Со Нагаёси-доно. Ты не можешь оскорблять гостей нашего даймё.

Харунобу зло усмехнулся, его взгляд стал ещё холоднее.

— Спокойно, щенок, — бросил он, сверля младшего брата презрительным взглядом. — Я просто преподам ему урок вежливости. От палки он получит только синяки и понимание, с кем можно дерзить, а с кем нет.

Хаято на мгновение сжал кулаки, его дыхание стало чуть чаще, но он не позволил себе вспылить.

— Это недостойно твоего положения, старший брат, — сказал он, стараясь звучать спокойно, — если ты хочешь доказать что-то, есть более подходящие способы. Харунобу лишь хмыкнул, лениво крутя боккэн в руке.

— Твои нравоучения мне не интересны, Хаято. Лучше отойди в сторону, если ты хочешь быть свидетелем, как твой гость поймёт своё место.

Ли Ён молча смотрел на эту сцену, внимательно следя за каждым движением Масанори, но его взгляд оставался спокойным, без тени страха. Другие самураи, услышав перепалку, начали собираться вокруг. Их лица выражали смесь любопытства и азартного ожидания. В их глазах загорался интерес, когда они осознали, что может состояться неожиданная схватка.

— Масанори против гостя? — шёпотом спросил один, наклонившись к товарищу, — он широко растопырил пятерню, показывая ставку в пять монов.

— Гость долго не продержится, — ухмыльнулся другой, скрестив руки на груди, — но это будет любопытно посмотреть, — коротко кивая головой, и, принимая ставку.

Шёпот перерос в оживлённое обсуждение, некоторые уже продолжали делать ставки.

— Десять монов на Харунобу ! — громко заявил один из самураев, повышая ставку.

— А я поставлю на гостя, — с усмешкой возразил другой. — У этого японца, — он взглядом обвёл лицо корейского посла, — в ханбоке, несмотря на молодой вид взгляд — самурайский, спокойный, как у бывалого бойца. Такие — часто удивляют, — тихо закончил он.

Толпа начала сужаться вокруг них, и воздух заполнился напряжённым ожиданием. Ли Ён почувствовал множество взглядов, устремлённых на него. Каждый жест и каждое движение теперь оценивались.

Масанори бросил взгляд на собравшихся, его самодовольная улыбка стала ещё шире.

— Ну что ж, похоже, у нас будут зрители. Тем лучше, пусть увидят, как я преподаю урок. — Может, поднимем ставки и будем драться на катанах? — произнёс Харунобу с издёвкой, не отводя взгляда от Ли Ёна, его глаза искали признаки страха или неуверенности. Он уже решил для себя: либо убить этого самоуверенного корейца, либо так серьёзно его покалечить, чтобы никто больше не осмеливался его игнорировать.

…

Митиюки Харунобу Такэда. Начало.

Харунобу ехал обратно, чувствуя, как холодный морской ветер бьёт в лицо и внутри у него разгоралось пламя будущего величия. Разговор с Кобаякавой в резиденции Мори оставил сладкое, но всё же какое-то неприятное послевкусие.

Из последнего визита к клану Мори Харунобу Такэда вынес одну мысль: вопрос о смещении старого даймё, Со Нагаёси уже фактически решён. Новым главой клана Со Кобаякава планирует поставить старшего сына — Такэхиро Со. Сам, тайный советник — Кобаякава Масанори займёт пост старшего советника, а он, Харунобу, в случае успеха, сначала получит должность советника клана, а потом...

Харунобу посмотрел вниз на свою правую ногу, которая начала предательски подрагивать. Проклятая боль, всегда не вовремя! Он пытаясь перебороть боль попытался ещё крепче сжать бок коня, но повреждённая в юности нога лишь задрожала от напряжения. Он злобно дёрнул коня за поводья, заставив животное покорно остановиться, а затем с силой вонзил острые края абуми в бока коня, заставив того недовольно фыркнуть, но двинуься дальше. Столько лет прошло, а Такэда-старший так и не научился извлекать уроки из собственных ошибок.

Эту проклятую хромоту он получил далеко не в бою. Харунобу никогда не понимал ценность лошадей, сколько бы ему не объясняли старшие товарищи, о связи всадника и скакуна. Ещё мальчишкой, когда первый конь не слушался его, он, не сдерживая раздражения, в ярости щипал и колол животное под попоной. Конь терпел долго, словно понимая, что несёт на себе неразумное дитя. Но однажды Харунобу перешёл черту, слишком глубоко вонзив кончик вакидзаси.

Животное замерло на мгновение, со странным спокойствием отложило внушительную кучу навоза, отошло чуть в сторону и только потом, повернув голову и посмотрев на маленького подлеца, внезапно взвилось на дыбы. Гадкий мальчишка вылетел из седла и приземлился точно в свежее «подношение» своего скакуна. Помимо позорного запаха и насмешек окружавших его товарищей и взрослых самураев, тот день оставил ему память на всю жизнь — перебитую ногу и вечную хромоту.

И только эта наивная дурочка, юная Харуми Танэгава, младшая дочь гэнро, не знавшая правды, смотрела на него с восторгом. Она видела в его неровной походке след великих сражений. Харунобу льстило это слепое внимание; завидев её, он начинал припадать на ногу особенно «благородно», принимая вид израненного героя. С лошадьми же у него так и не сложилось — он менял их как перчатки, надеясь, что новый конь не учует в нем того самого мальчишку из навозной кучи.

Подул тёплый прибрежный ветер и неожиданно муха, сидевшая на голове его коня нахально перелетела ему на щёку. Харунобу отмахнулся от неё, машинально косаясь небольшого шрама. Кожа там со временем стала грубой и нечувствительной.

Он невольно вспомнил тот день. А ещё вспомнил, что ещё помимо лошадей ненавидит насекомых, в особенности мух. Он вспомнил как уже будучи подростком пришёл на кюдо — стрельбы из лука в матоба — специально отведённое место.

У Харунобу никогда не было друзей. Во-первых, при его внушительной комплекции, в двенадцать лет он уже был выше на голову, а то и на две большинства из своих ровесников и намного шире в плечах. А во-вторых, потому что как ему казалось данное ему имя Харунобу, как и у основателя их клана, не позволяло другим ровесникам вести с ним разговоры на равных. Поэтому, когда он зашёл в специально отведённое место для стрельбы, он тяжёлым высокомерным взглядом обвёл площадку, тренировавшиеся подростки, затаив дыхание и робко опустив луки попытались стать декорациями.

Харунобу медленно прошёл и выбрал самую дальнюю позицию, чтобы все могли видеть его безупречный профиль. Он медленно поднял тяжёлый лук, наложил стрелу и начал медленную подготовку к выстрелу — абаки — глубокое, размеренное дыхание. В этот момент он чувствовал себя воплощением самого Сингэна. Тетива натянулась с сухим треском, оперение стрелы коснулось его щеки, как и было положено мастеру...

И тут ему на кончик носа бесцеремонно села элегантная маленькая муха, очень похожая на комнатную. Подросток замер, сведя глаза к переносице из-за чего мишкнь исчезла из его поля зрения. Приземлившись, она торопливо перебирая лапками она переползла под правый глаз — глаз предательски задёргался. Он попытался отогнать её, вытянув губы вправо и вверх коротким резким выдохом. Однако муха лишь торопливо переползла на середину щеки. Харунобу, не опуская натянутого лука, попытался скосить на неё глаза, и задёргав правой щекой, его лицо превратилось в какую-то пародию страшного существа, изображёного на гравюрах укиё-э, а не великого предка.

Весь мир подростка сконцентрировался на противном насекомом, котороое не успокаивалась и ползала по его правой половине лица. Мальчик уже забыл о мишени и следя за мухой, ему показалось, что выстрелив он убьёт муху, еоторая уже примостилась на щеке и неожиданно очнь больно укусила. Харунобу, вместо того чтобы плавно выпустить стрелу, дёрнулся всем телом, пытаясь стряхнуть гадину резким поворотом головы.

Раздался хлёсткий звук. Острое, жёсткое оперение стрелы при резком рывке полоснуло по натянутой коже щеки, как бритва.

— Кха! — Харунобу выронил лук, стрела улетела куда-то в небо, а по лицу потекла горячая кровь.

Подростки-декорации замерли в ужасе, но на лице у многих стали проступать несмелые ехидные улыбки. Они увидели, как образ якобы великого предка, разрушила какое-то нелепое насекомое. Пока великий Харунобу-сама так яростно изображал из себя основателя клана, на его лицо как на лошадинное дерьмо села обыкновенная муха и весь выстраиваемый образ великого тёзки, разрушился в один момент. А сам Харунобу стоял, прижимая ладонь к лицу, и сквозь пелену боли ненавидел весь мир насекомых еще сильнее, чем прежде.

С годами рана затянулась в ровный, длинный шрам. Харунобу быстро понял: если молчать и загадочно щуриться, все принимают этот след за след от вражеской стали. Никто и подумать не мог, что «грозный воин» пострадал в поединке с обычной мухой, которая была просто голодна.

Шрам на щеке «облагородила» та же влюблённая юная Харуми. Она спросив разрешения, поднялалсь на носочки и, когда Харуноби нагнулся нежно взглянула и дрожащим голоском спросила:

— Вам было больно, когда...— она осеклась и в её милой головке уже сложилась картинка получения шрама мрачным героем её мечты при поединке чести. Такэда-старший был удовлетворён он знал, что юная Харуми точно ранесёт правильнуб версию получения им шрама.

Эта поездка, организованная тайным советником около полугода назад, как «дружественный визит», к удивлению, Харунобу, оказался серией тайных переговоров между кланами Симадзу, Мори и Со.

В основном обсуждались вопросы, связанные с торговлей, а именно обмен корейских товаров со стороны клана Со на китайские и португальско-голландские товары со стороны клана Симадзу, который тайно контролировал контрабандную торговлю, через водные пути, изящно захваченный ими когда-то королевства Рюкю.

Клан Мори входил в этот союз, как ярый противник бакуфу после проигранной им битвы при Сэкигахаре. И, даже если, он кроме своих самураев не мог бы похвастаться былой мощью, но сохранив старую ненависть к победителям и лично сёгуну за унижение, имел в запасе множество острых клинков, жаждущих реванша.

Несмотря на то, что он с младшим братом Хаято находились в клане Со уже около пяти лет, только на четвёртый год их пребывания в клане тайный советник обратил на него внимание. Тайный советник сблизился с Харунобу приблизительно за год до их совместной поездки, которая произошла около полугода назад до приезда на остров корейского посла. Харунобу повысили до старшего самурая буквально перед их отъездом в клан Мори и он понимал, что его повышение было полной заслугой тайного советника.

Кобаякава начал завоевание сердец братьев из клана Такэда с младшего брата. Сначала тайный советник предоставил Хаято доступ к редким свиткам по тайным боевым искусствам — кэндзюцу и содзюцу (технику владения мечом и копьём), хранившиеся в архивах замка Канэйси. Позднее Масанори даже обещал Хаято достать свитки, которые принадлежали предкам клана Такэда, считавшиеся утерянными при падении основателя их клана Каи. Завоевав доверие, он приблизил младшего брата и начал давать тому небольшие поручения.

Старший брат не обманывался на счёт милости Кобаякавы. Видя, с какой радостью и почтением Хаято принимает милости со стороны тайного советника ему становилось одновременно и радостно, и грустно. Радостно, потому что он видел радость младшего брата от получения доступа к секретным архивам клана Со и возможному получению их семейной святыни.

А грустно, потому что юный Хаято пока ещё не понимал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке и за все эти милости и услуги, Кобаякава обязательно спросит.

Затем настала очередь самого Харунобу. Однако он, вспоминая бумаги с печатями клана Со о назначении его старшим самураем, видел в них лишь хищное лицо Кобаякавы Масанори и его выгоду.

Однако, тайный советник умел ждать. Во-первых, он ничего не просил взамен, объясняя это тем, что «испытывает уважение к представителям великого клана огненных колесниц — Такэда и никогда не посмел бы просить «что-то взамен»

На протяжении целого года он приближал Такэда-старшего к себе, осыпая мелкими услугами и милостями, точно приручал оками — волка.

Став старшим самураем, Харунобу начал постепенно меняться не только внешне, но и внутренне. Поменялся шёлк его кимоно на более дорогой, а мон клана Такэда, вышитый золотыми нитями на новой хаори — четыре огненные колесницы гордо красовались на его плечах.

Как старший самурай, он мог присутствовать на военных советах, на которых обсуждались вопросы охраны Пусанской дани и её сопровождении в Эдо и другие кланы. Он видел, как отношение старших членов клана менялось, нет не на уважительное, а скорее опасливое, поскольку все в клане знали, кто поддерживает Такэду-старшего — человек сёгуна. Это сказалось на поведении Харунобу Такэда. Он стал заносчивым и нетерпимым к мнению простых самураев.

А, когда Кобаякава называл его «представителем великого рода», Харунобу жадно глотал эту ложь, как умирающий от жажды глотает гнилую воду. Он знал, что он не благородный герой, но так отчаянно хотел, чтобы его считали таковым, что готов был сжечь весь остров Со ради этого иллюзорного величия.

Удивительно, но внимание старшего советника никак не повлияло поведение младшего брата. Он в отличие от старшего брата довольствовался малым и Кобаякаява на время забыл о нём, лишь периодически вспоминая о нём в разговорах со старшим братом.

В перерывах между переговорами, Кобаякава Масанори говорил с ним, в саду клана Мори. Это было где в конце месяца Удзуки, когда лепестки сакуры начали словно снежинки опадать на ухоженную землю сада, покрывая её толстым ковром. Для Харунобу этот разговор  также как сама обстановка казалось, как в какая-то постановка театра Но.

— Масанори-сама, вы же сами видите, что старый лев уже стар, — медленно, почти мурлыча, начал Кобаякава Харунобу. — Он уже не может управлять кланом как прежде и должен уступить место молодому волку. Скоро на Цусиму прибудет корейский посол…

«Такэхиро — молодой волк, — про себя усмехнулся старший самурай, — на вид так просто чахлый птенец. Нервный, с визгливым голосом. Правильно Кобаякава называет его танцором из театра Но, только и умеет только танцевать в додзё. — Он вновь вспомнил наследника даймё и досадливо сморщился, — а тайный советник наверное, уже решил, что уберёт его и сам займёт место даймё».

Такэда-старший осторожно посмотрел на Масанори, но тут же опустил взгляд, встретившись с прищуренными вороньими глазками тайного советника. Тот в свою очередь внимательно наблюдал за Харунобу.

— Харунобу-доно, — медленно и степенно продолжил Кобаякава медленно поклонившись собеседнику, словно подчёркивая за ним старшинство не по возрасту, а отдавая дань представителю старейшего и легендарного клана Ямато, — я понимаю, что должность старшего самурая не достойна вас, но, — он поднял закрытый веер, — это лишь первая ступень. Я вам обещаю, когда ко власти придёт Такэхиро и станет даймё, вы станете советником клана Со...

«Советник клана...» — Тайный советник буквально прочитал мысли старшего самурая. Он заметил, как Такэда-старший выпрямился на садовой скамейке, гордо выпятив подбородок, и уже витая в обещании данных Масанори — оно звучало так сладко, что после получения должности старшего самурая Харунобу сразу поверил тайному советнику. А ещё союз с кланами Симадзу и Мори сулило ему «заслуженное» им богатство. В его собственном представлении, его принадлежность к великому клану Такэда давало право на доход от торговли с Рюкю и Пусаном, а то, что это богатство было построено на предательстве его не волновало.

Он последний год наблюдал за тайным советником и видел, как тот постепенно забирал власть в клане.

Со Нагаёси, который в своё время без уговоров принял их с младшим братом Хаято принял в их клане и сейчас он, Масанори Такэда готовит против него заговор. С другой стороны, Масанори понимал, что даймё действительно стар и не владеет делами клана и его должность старшего самурая это всецело заслуга Кобаякавы Харунобу. его недавно повысили до старшего самурая, это было только благодаря его фамилии — Такэда. Громкий клан, павший после проигранной битвы при Нагасино.  

Он сделал паузу, прищурившись и ловя взгляд Масанори.

— Харунобу-сама, только представьте, если корейский посол вдруг потеряет самообладание..., — его голос перешёл на шёпот, — нападает первым… Или, если спровоцировать его на конфликт... Старый даймё потеряет лицо и тогда его сын вступит в права... а с Такэхиро я договорюсь, чтобы Тадамаса… оставил свой пост главы Вэгвана...

Кобаякава знал о конфликте с поставками, который произошёл между кланом Такэда и Пусанским офисом, в лице Тадамасы. Деньги уже уплачены, а сейчас, ни денег, ни дани, ни даже хотя бы, написанное письмо из Пусанского офиса, с объяснениями и формальными извинениями.

Кобаякава Харунобу умел играть на струнах чужой ярости, как на биве. Его голос был мягким, шелестящим, точно шорох крыльев в сумерках.

— Масанори-сама, — продолжал шептать он, — ваша кровь помнит времена, когда знамёна с четырьмя ромбами наводили ужас на всю Японию и вся это ситуация с обманом в поставках вашему клану...

Он прищурился, и в глубоких глазницах сверкнули его вороньи глаза — с тонкими, желтоватыми веками, антрацитово-чёрными, как две капли чёрной туши немигающими зрачками, лишёнными тепла. Они, казалось, видели не лицо Масанори, а только его слабость — обнажённую, пылающую гневом обманутую душу. В этом взгляде не было сочувствия, лишь холодный расчёт падальщика, который точно знает, когда добыча будет готова.

— Вы же понимаете, что Амико-сан слишком сильно влияет на мужа? Пусанский офис стал почти... независимым. Неужели вы позволите, чтобы имя Такэда ассоциировалось с долгами и оправданиями в письмах?

Самурай со шрамом зло прищурился и тихо выругался, шепча, что-то нехорошее в адрес Тадамасы и его жены, Амико-сан.

Кобаякава на мгновение замер, и Масанори почудилось, что перед ним не советник в шелках, а старый ворон, усевшийся на ветке над полем битвы и ждущий долгожданной добычи.

Он приблизился чуть ближе, понизив голос до доверительного шёпота:

— Масанори-сама, как думаете, ваш младший брат Хаято справится с должностью главы Пусанского офиса?

Тайный советник чуть улыбнулся, как будто между делом:

— А вы…, в случае удачного исполнения, получите, что было обещано вам новым даймё Такэхиро Со, должность советника. Клану нужны решительные люди, Масанори-доно. Очень нужны.

Краткая митиюки мыслей Харунобу Такэда. Конец.

…

На завтраке в тясицу, где находился Ли Ён, Масанори появился почти в самом конце. Он не был приглашён, поскольку оставался всего лишь самураем, временно принятым в клан Со. Его собственный завтрак должен был скоро начаться в другом месте.

Он пришёл лишь для того, чтобы посмотреть на корейского посла — и оказался там именно в тот момент, когда Такэхиро резко и унизительно осадил Ли Ёна своим окриком.«Смотрите на меня, Ли Ён-доно, насмешливо произнёс он приставку «-доно». — Масанори отметил это про себя. — Я тот, кому вам нужно слушаться. Запомните это на будущее».

Кобаякава увидев Масанори подошёл к нему и сказал, — Такэда-сама, вы увидели, что корейский посол тряпка, такой же, как и все корейцы. Можете особенно не церемониться с ним, — тайный советник сделал небольшую паузу и, взяв под локоть Такэду старшего, тихо добавил, — помните только спровоцируйте его, чтобы он напал на вас.

Масанори зло посмотрел на выходящего из тясицу молодого корейского посла, презрительно сплюнул в его сторону и, высвободив руку, быстро направился в рэнсюбэ.

Позже, тем же утром, когда корейский посол появился в рэнсюбу, Масанори, уже отдохнувший после утреннего поединка на боккэнах, медленно направился туда, где тот в одиночестве выбирал тренировочный меч у стойки. Он шёл с видом хищника, медленно, уверенно — «выполнить обещанное» и получить свои привилегии.

Он и впрямь подходил для этого — импульсивный, честный по-своему, но вспыльчивый и прямолинейный. Именно такого «обиженного самурая» и видел в этой роли сам Тадамаса, когда несколько месяцев назад получил от него деньги, якобы, как часть искреннего намерения переправить клану Такэда долю из корейской дани, но на деле — ни денег, ни разъяснений, ни даже извинений — только молчание.

Теперь Масанори стоял в рэнсюбу, сдерживая злость, глядя на Тадамасу, что наблюдал за тренировкой вместе со своей гадюкой — подлой женой, Амико.

«Стоят, глаз не отводят…» — зло подумал Масанори, и, не скрывая презрения, шумно высморкался в их сторону.

Да, в клане Такэда были раздражены. И хотя разумная реакция на задержку дани — извинения и переговоры — всё ещё были возможны, бурные события последних дней на Цусиме лишили Амико-сан времени и возможности разрядить ситуацию дипломатически, у неё просто не хватило времени написать письма.

Толпа вокруг них замерла, шум обсуждений стих. Самураи смотрели на Ли Ёна с разными эмоциями — кто-то с любопытством, кто-то с недоверием, но каждый ждал, как он отреагирует на вызов. Хаято шагнул вперёд, в его глазах читалась решимость остановить брата.— Старший брат, это безумие! — резко сказал он, вставая между Масанори и молодым послом. — Господин Ли Ён — наш гость, и к тому же...

— Отойди, щенок, — оборвал его Масанори, сверкая глазами, — это не твоё дело. Пусть он сам решает, есть ли у него смелость взять катану.

«Хаято ещё молод, он потом будет благодарить, когда я займу пост советника клана, а он станет главой Пусанского офиса — самодовольно подумал Масанори, бросая мимолётный взгляд на брата, — пусть пока учится на моих успехах». Его губы едва заметно дрогнули в усмешке, когда он снова перевёл взгляд на Ли Ёна, словно уже предвкушал победу.

«Биться на катанах», — размышлял Ли Ён, чувствуя, как мысль о вызове Масанори пробуждает в нём смесь холодного расчёта и негодования.

«Тадамаса был абсолютно прав — клан Со совсем распустился. Старый даймё больше не контролирует не только своих людей, но и собственного сына», — он вспомнил унизительную для себя ситуацию на завтраке в тясицу, когда даже даймё не смог осадить Такэхиро Со. — «Если в его же клане пренебрегают правилами гостеприимства…»

Он медленно выпрямился, сохраняя спокойное, почти невозмутимое выражение лица, словно гладкая поверхность воды, скрывающая под собой бурю.

— Простите, господин самурай, я не хотел вас обидеть. Я назвал вас «господин никто», потому что вы не представились. И, кстати, я до сих пор не знаю вашего имени. Но, судя по тому, как на вас смотрит сопровождающий меня молодой самурай, вы его старший брат. — Правильно ли я понимаю? — спросил Ли Ён, вежливо поклонившись, сохраняя полное самообладание и внимательно глядя в глаза обидчику.— Если вы хотите преподать мне урок, давайте обойдёмся без крови и сразимся на боккэнах, — мирно предложил молодой посол.— Да ты, никак, трусишь, корейский посол! — выкрикнул, накачивая себя злостью, хромой самурай со шрамом на щеке — Масанори Такэда, так и не назвавшийся официально.

— Стойте! — властно сказал Ли Ён, подняв руку. Его голос перекрыл нарастающий гул голосов, становившийся всё громче с каждой секундой напряжения. — Вы все станете свидетелями, — твёрдо произнёс он, глядя прямо в глаза Масанори.

Затем Ли Ён медленно повернулся и направился к стойке с боккэнами.

— Трус! — выкрикнул Масанори. Его голос прорезал шум толпы.

Ли Ён остановился, не оборачиваясь. Его спина оставалась прямой. Он знал, что подобного оскорбления не избежать — и не ошибся.— Довольно, — резко обернувшись, произнёс он. — Вы хотели бой на катанах — что ж, я удовлетворю вашу просьбу.

Он приблизился к Масанори, глядя прямо в глаза со стальными нотками в голосе громко сказал:— Если вы хотите проверить мою честь — я принимаю ваш вызов, если это соответствует вашим представлениям о чести и безопасном пребывании гостей замка Со и находящимися под его защитой!?!

На мгновение в толпе повисла напряжённая тишина. Масанори буквально застыл, не ожидая такого ответа. Затем его лицо исказила гневная гримаса. Губы сжались, а глаза блеснули от ярости и уязвлённого самолюбия.— Ты пожалеешь, учить меня правилам чести, — процедил он сквозь зубы, сжимая рукоять боккэна. Самураи, стоявшие вокруг, притихли, словно боялись нарушить эту напряжённую тишину.

Насмешки, ещё минуту назад звучавшие в адрес молодого посла, исчезли, как будто их и не было. Теперь все взгляды были устремлены на Ли Ёна и Масанори, словно они были единственными людьми на этой площадке.

Повисла тягостная тишина, не предвещающая ничего хорошего. Даже лёгкий ветер, игравший с листьями клёна, казалось, стих, уступив место ожиданию. Каждый, кто стоял в кругу, понимал: слова уже ничего не значат. Всё решат только действия.

Молодой посол тоже понимал, что поединок неизбежен. Однако в глубине души его терзали сомнения:«Мне кажется, у этого Масанори какая-то личная неприязнь ко мне… хотя я вижу его впервые. Самое главное — не допустить кровопролития», — подумал Ли Ён и почувствовал, как вместе с этим размышлением наступает внутренняя ясность. Вопрос можно будет отложить — до победы, в которой он не сомневался.

...

Мысленно собираясь перед схваткой, он вспомнил о своём наставнике — Чун Су, который никогда не говорил громко. Не поднимал руку без причины. Он просто стоял — тихий, как утро в горах, и наблюдал.

Сегодня Наставник решил на наглядном примере преподать ученику урок — урок о том, как спокойствие мысли всегда побеждает бездумную злость и импульсивный гнев. Он быстро шагнул за ученика, зайдя ему за спину.

Ученик всё ещё стоял, согнувшись в поклоне, хотя до этого признал поражение и почтительно поклонился в знак уважения, как вдруг Чун Су сзади больно стукнул боккэном чуть ниже спины. Это было несправедливо, и ученик, быстро повернувшись к Наставнику лицом, начал атаку.

Молодой Ли Ён в юности был как весенний порыв ветра — вспыльчивый, неукротимый. Справедливая злость и ярость, после недостойного поступка Наставника, поднимались в нём, как пар над кипящей водой, требовали выхода, крича: «Неожиданно бей, быстро двигайся и побеждай».

Не контролируя себя, он выпустил злость и ярость — как воин, впервые бросивший меч, не думая о траектории. Они вырвались, как дикий тигр из клетки, и он позволил им вести бой вместо него. Но в этом порыве не было воли, не было пути — только грохот бушующего ветра в пустом дōjō его сердца. Он плыл в этом хаосе, будто юный ронин, забывший ката и сражавшийся лишь эмоцией.

И, тогда, в этом бурном потоке, словно из глубины пещеры, прозвучал в нём тихий голос Чун Су:

— Когда ты позволяешь гневу вести твой меч, ты отдаёшь врагу своё сердце. Победа без достоинства — не победа, а крик потерявшего путь.

С этими словами в мыслях, Ли Ён чуть прищурился, вернул дыхание к ритму сосны на ветру, и… позволил гневу раствориться. Осталась только цель. Только путь.

Чун Су не сопротивлялся этой ярости, принимая её, как принимает старый камень течение ручья. Он не отступал — а мягко, точно, спокойно уходил от каждого выпада, как скала рассекает поток: не ломая, а направляя в нужную сторону.

И, когда приходило время — он касался ученика. Укол происходил легко, но всегда неожиданно и болезненно для самолюбия ученика. Это было не столько больно, сколько унизительно точно, но, в этой точности, злость и гнев постепенно исчезали, уступая место пониманию.

Чун Су учил не побеждать. Он учил видеть — не глазами, а сердцем. Видеть не ярость — а замысел. Не форму, а её суть. По положению ног, дыханию, даже по тому, как дрогнула рука, как бы считывать намерение до того, как родилось движение. Наставник постоянно повторял в сотый раз ученику, и, заставляя его повторять как мантру: «В настоящей тишине нет мыслей. Там — сила. Там — ты».

Сначала Ли Ён этого не понимал. Он пытался контролировать бой, каждый шаг, каждый удар, но чем дольше тренировался, тем яснее становилось, что тело само знает. потому что, когда ты отпускаешь разум, тело находит путь само.

Он понял это в бою, когда Наставник стоял в своей любимой стойке — вакигамаэ. С первого взгляда — расслабленно, почти безучастно. Казалось, по такой стойке невозможно предугадать, каким будет его следующий шаг.

Ли Ён, уже не завися от тела, двигавшегося в почти автономном режиме, приближался к Чун Су. Он уловил едва заметный сдвиг в ногах Наставника. Увидел — и понял: Чун Су чуть изменил хват, неуловимо, как будто случайно, скрывая свой следующий манёвр. Он ясно увидел, как Наставник уходит с линии атаки, заходит за его правую руку, полностью лишая возможности контратаковать, а, затем — словно издеваясь — спокойно возвращается в исходную стойку.

Ли Ён атаковал из стойки дзёдан, вкладывая всё в технику кириотоши — мощный рубящий удар сверху, который, как он считал, должен завершить бой, но Чун Су, легко блокируя лезвие, провёл подставку. С минимальным усилием отразил удар в сторону — и меч Ученика раскрыл защиту.

Наставник сделал полшага назад, затем молниеносный шаг вперёд. Наставник провёл технику цки — прямой, точный выпад, остановив лезвие всего в нескольких миллиметрах от груди. Полный контроль со стороны Наставника – Поражение.

Эта картина промелькнула в голове Ли Ёна, как вспышка. Он знал, чем закончится бой, если он пойдёт тем же путём. Он сделал выбор: остаться в стойке вакигамаэ. Не переходить в дзёдан. Не атаковать первым. Ждать.

«Если ты мысленно видишь до того, как что-то произошло — ты управляешь временем».

Этот урок Наставника Ли Ён помнил особенно хорошо. Техника «управления временем» — не магия, а высшее искусство предугадывания: видеть ещё до того, как что-то начнёт происходить, и действовать, когда момент становится идеальным.

Сейчас он не гневался. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, очищая сознание от шума. Перед внутренним взором возник не Масанори, а он сам — юный, вспыльчивый, уязвлённый. Мальчик, которому были нужны не победы, а признание.

«Масанори — не просто противник по бою, а, возможно, он лишь звено из заговорщиков-предателей. Если Амико-сан права, за ним стоят те, кто мечтает сменить даймё клана Со. А значит, он — путь. Через него можно выйти на замысел предательства».

Он открыл глаза. Воздух стал прохладнее. Тишина стала союзником. На этот бой он выбрал путь Наставника. Путь, в котором меч не поднимается первым, где побеждает не рука, а сердце, — не ярость, а спокойствие.

...

Он медленно выдохнул, отпуская всё, что мешало видеть ясно. Его взгляд скользнул по фигуре соперника, задержался на ногах — источник движения, опора атаки. Он измерял ритм дыхания, смещение центра тяжести, эмоциональный импульс в каждом шаге. Он знал, куда смотреть и знал, что ждать от соперника. Он плавно принял стойку вакигамаэ — любимую стойку Наставника. Сколько раз он сам ломал зубы об неё: сначала грубой силой, потом хитростью, позже — уважением, но теперь эта стойка стала и его.

У него не было страха, потому что он уже принял решение — защищать Пусанский офис, даже если ситуация казалась запутанной и опасной.

Нет, конечно, не из любви к Соре-тян… А может быть, всё же и из-за неё? Он помнил своё обещание — доказать ей и её семье, что он достоин быть рядом, несмотря на своё происхождение.

Он просто встал в стойку вакигамаэ, мягко выдохнул и отдал себя на волю судьбы.