Глава 39. На краю желания ждёт клинок судьбы

Ли Ён замер у входа в тясицу, всё ещё чувствуя ледяной, почти осязаемый взгляд Кобаякавы. Воздух чайного домика, пропитанный высокомерием Такэхиро, всё ещё душил его. Тон наследника — пренебрежительный, граничащий с открытым оскорблением — был недопустим ни для сородича, ни для посла Чосона. Но больше всего Ли Ёна ранило молчание Со Нагаёси, который даже не попытался осадить сына.

В ситуации с тайным советником, он не считал себя неправым. Он помнил вчерашнее упоминание Амико-сан, что Кобаякава уже считает себя правителем клана, но времени на рассуждения не было и он, с дипломатической точки зрения, поступил правильно.

Молодой посол понял, что нажил себе влиятельного врага, но добродушная улыбка даймё немного успокоили Ли Ёна и убедили его в правоте принятого им решения: отвечать на вопросы Харунобу напрямую даймё, не глядя на тайного советника. А злобные взгляды, которыми щедро одаривал его Кобаякава, он предпочёл не замечать.

Но всё же этот тон Такэхиро... Молодой человек сжал кулаки. Он вытерпел это внутри, сохранил лицо, но теперь ему была необходима разрядка. Тело требовало действия.

— Хаято-сан, — Ли Ён обернулся и коротко, по-военному поклонился приставленному к нему самураю. Тот стоял чуть поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Вы не могли бы проводить меня в додзё? — голос посла прозвучал неожиданно резко и решительно.

Хаято вздрогнул. В его голове всё ещё крутились обрывки подслушанного вчера разговора, которые полностью подтверждали сегодняшнее поведение Кобаякавы: как он сверлил корейского посла взглядом, когда на его вопрос Ли Ёну, тот «посмел» смотреть на даймё — тайный советник действительно решил, что он уже даймё клана Со. И сейчас Хаято пытался понять, стоит ли поделиться своими опасениями со старшим братом. Услышав вопрос корейского посла, он быстро собрался и, не задавая лишних вопросов, учтиво склонил голову:

— Как пожелаете, Ли Ён-доно. Следуйте за мной.

Самурай развернулся и повёл гостя вглубь сада, к тренировочным площадкам, стараясь не оборачиваться. Они шли через сад, который был наполнен дыханием осени: деревья моми-дзи (клёнов) окрасились в яркие оттенки алого и золотого, их листья неторопливо кружились в воздухе, укладываясь на каменные дорожки.

В центре сада находился небольшой пруд, его гладкая поверхность отражала багряные деревья и чистое осеннее небо. У воды возвышались изящные фонари из светлого камня, а рядом стояли бонсаи из карликовых сосен, символизирующие вечность.

Где-то вдалеке слышался слабый шум ручья, протекавшего через сад. Рядом с ним росли камелии, их белые и розовые цветы выглядели особенно свежими среди огненных оттенков осени. Лёгкий ветерок доносил запах сухих листьев и мха, создавая атмосферу умиротворения и тихой красоты.

Однако, Ли Ён погружённый в свои мысли не замечал этой красоты. Ему нетерпелось добраться до додзё, чтобы выплеснуть накопившееся напряжение после утреннего завтрака, превратившегося в семейную беседу с пристрастием. Он предполагал, что этот дипломатический визит на Цусиму не будет лёгким, но к такому уровню скрытой ненависти и открытого высокомерия готов не был.

Подойдя к тренировочной площадке, они услышали, раздававшийся внутри шум: звуки деревянных боккэнов, ударяющихся друг о друга, короткие вскрики, тренировавшихся самураев, становились всё ближе и ближе.

Они вошли внутрь додзё и Ли Ён сразу увидел высокого самурая одетым в простую тёмную куртку для тренировок. Он был чуть ниже молодого посла, с прямой осанкой, со шрамом, пересекающим правую щёку. Ли Ён сразу заметил, что узел его пояса и манера носить боккэн говорили о статусе дзёнина (старшего самурая). Его самодовольная улыбка явно говорила о недавней победе, которой он явно наслаждался.

В этот момент он отступил на несколько шагов, слегка прихрамывая, от своего партнёра по кейко, но это нисколько не умаляло его уверенности. Каждый его шаг, каждое движение казались настолько натренированными, что было видно, он привык демонстрировать своё превосходство.

— Это мой старший брат, Масанори Такеда, — тихо пояснил Хаято, увидев, как Ли Ён заинтересованно рассматривает высокого самурая, — недавно он был повышен до звания старшего самурая, — закончил молодой самурай, однако в его голосе не звучало должной в это ситуации гордости за старшего брата, скорее Ли Ён уловил в голосе Хаято озабоченность и некоторую растерянность.

Самурай снова занял стойку, готовясь к следующему обмену ударами, а его глаза загорелись азартом, будто он наслаждался не только процессом, но и вниманием зрителей.

Ли Ён подошёл к стойке, на которой аккуратно лежали боккэны. Его взгляд быстро выбрал подходящий, и он взял его двумя руками, разместив правую руку сверху, как того требовала техника. Несколько быстрых, но точных движений показали его привычку к этим упражнениям.

Сконцентрировавшись, он начал отрабатывать серию движений, которые часто повторял по утрам, чтобы размяться и почувствовать гармонию тела. Затем он плавно сменил руку, разместив левую сверху, и повторил те же упражнения.

Ли Ён всегда верил, что левая рука должна действовать в бою так же уверенно и точно, как правая. Эти тренировки были для него не просто рутиной, а частью принципа равновесия, которого он придерживался в жизни и в боевых искусствах.

Постепенно вокруг Ли Ёна стала собираться небольшая толпа самураев. Сначала они переговаривались шёпотом:— Это какая-то странная техника, — заметил один, задумчиво глядя на движения молодого посла.— Слишком высокая стойка… и какие-то странные связки перед ударом, — подхватил другой.— И перемещения не те… будто не держит ось, — добавил третий.

В рэнсюбэ никто не смеялся вслух — из уважения к месту тренировки. Но напряжение разрасталось, как круги по воде: сдержанные взгляды, тихие смешки, неуверенные усмешки у самых юных.

И тут раздался голос — ленивый, но с хорошо отточенной насмешкой:— Это вы так дрова рубите в Корее? Но, наверное, у вас они… живые? Их ещё поймать надо, прежде чем разрубить?

За спиной Ли Ёна — один сдержанный смешок. Затем ещё. Вскоре в рэнсюбэ уже никто не пытался скрыть, что за происходящим наблюдают с насмешкой.

Молодой посол мгновенно обернулся, держа боккэн чуть ниже уровня груди, и увидел того самого самурая — Такэду Масанори. Высокий и уверенный, он, медленно прихрамывая, приближался, держа в руках свой боккэн. На его лице играла лёгкая, почти издевательская улыбка, а в глазах сверкал вызов.— Или, может быть, это ваше боевое искусство? — добавил Масанори, остановившись в паре шагов от Ли Ёна, его тон был полон провокации.

Ли Ён сохранил спокойствие, его взгляд оставался твёрдым, но без признаков враждебности. Он слегка поклонился, соблюдая формальности, и сказал:— В Корее мы ценим баланс и точность, но, как мне кажется, невежливо обращаться к послу без представления.

Он выдержал паузу и чуть склонил голову.— Это может выглядеть крайне невоспитанно… господин никто.

По рэнсюбэ словно прошёл ветер. Один из старших учеников невольно откашлялся, скрывая усмешку. Несколько голов опустились — не из уважения, а чтобы скрыть выражение лиц. Масанори замер, боккэн в его руке дрогнул.

Ли Ён заметил, что к ним стремительно приближается Хаято, его лицо выражало смесь тревоги и решимости.— Старший брат, прошу, — обратился он к Такэде Масанори, остановившись на расстоянии пары шагов. Его голос звучал твёрдо, но сдержанно.

— Ли Ён-доно— наш гость, гость господина Со. Ты не можешь оскорблять гостей нашего даймё. Масанори зло усмехнулся, его взгляд стал ещё холоднее.

— Спокойно, щенок, — бросил он, сверля младшего брата презрительным взглядом. — Я просто преподам ему урок вежливости. От палки он получит только синяки и понимание, с кем можно дерзить, а с кем нет.

Хаято на мгновение сжал кулаки, его дыхание стало чуть чаще, но он не позволил себе вспылить.— Это недостойно твоего положения, старший брат, — сказал он, стараясь звучать спокойно, — если ты хочешь доказать что-то, есть более подходящие способы. Масанори лишь хмыкнул, лениво крутя боккэн в руке. — Твои нравоучения мне не интересны, Хаято. Лучше отойди в сторону, если ты хочешь быть свидетелем, как твой гость поймёт своё место.

Ли Ён молча смотрел на эту сцену, внимательно следя за каждым движением Масанори, но его взгляд оставался спокойным, без тени страха. Другие самураи, услышав перепалку, начали собираться вокруг. Их лица выражали смесь любопытства и азартного ожидания. В их глазах загорался интерес, когда они осознали, что может состояться неожиданная схватка.— Масанори против гостя? — шёпотом спросил один, наклонившись к товарищу.

— Гость долго не продержится, — ухмыльнулся другой, скрестив руки на груди, — но это будет любопытно посмотреть.

Шепот перерос в оживлённое обсуждение, а некоторые уже начали делать ставки.— Десять на Масанори! — громко заявил один из самураев, подмигнув соседу.

— А я поставлю на гостя, — с усмешкой возразил другой. — У этого «японского по лицу корейца» взгляд — наш, самурайский. Спокойный, как у бывалого бойца. Несмотря на молодой вид. Такие — часто удивляют.

Толпа начала сужаться вокруг них, и воздух заполнился напряжённым ожиданием. Ли Ён почувствовал множество взглядов, устремлённых на него. Каждый жест и каждое движение теперь оценивались.

Масанори бросил взгляд на собравшихся, его самодовольная улыбка стала ещё шире.— Ну что ж, похоже, у нас будут зрители. Тем лучше, пусть увидят, как я преподаю урок.— Может, поднимем ставки и будем драться на катанах? — произнёс Масанори с издёвкой, не отводя взгляда от Ли Ёна, его глаза искали признаки страха или неуверенности. Он уже решил для себя: либо убить этого самоуверенного корейца, либо так серьёзно его покалечить, чтобы никто больше не осмеливался его игнорировать.

…

Митиюки Масанори Такэда. Начало

Из последнего визита к клану Мори Масанори вынес одну мысль: вопрос со смещением старого даймё решён. Новым главой клана Со должен стать его старший сын — Такэхиро Со. А, тайный советник — Кобаякава Харунобу займёт пост старшего советника. Сам Масанори, в случае успеха, получит должность советника клана.

Эта поездка, организованная тайным советником, как «дружественный визит», обернулся серией тайных разговоров. Советник сблизился с Масанори, с каждым днём всё чаще вкрадчиво повторяя:— Масанори-сама, вы же сами видите, что даймё уже стар, — медленно, почти мурлыча, начал Кобаякава Харунобу. — Он уже не может управлять кланом как прежде. Завтра на Цусиму прибудет корейский посол…

Он сделал паузу, прищурившись и ловя взгляд Масанори.— Масанори-доно, только представьте, что тот теряет самообладание. Нападает первым… Или хотя бы так подумаю: старый даймё потеряет лицо и тогда его сын вступит в права, а Тадамаса… сам уйдёт — не удержится.

Кобаякава знал о конфликте с поставками, который произошёл между кланом Такэда и Пусанским офисом, в лице Тадамасы. Деньги уже уплачены, а сейчас, ни денег, ни дани, хотя бы, написанное письмо из Пусанского офиса, с объяснениями и формальными извинениями.

Кобаякава знал и решил сыграть на этом, и он не ошибся. Самурай со шрамом зло прищурился и тихо выругался, шепча, что-то нехорошее в адрес Тадамасы и его жены, Амико-сан.

Он приблизился чуть ближе, понизив голос до доверительного шёпота:— Масанори-сама, как думаете, ваш младший брат Хаято справится с должностью главы Пусанского офиса?

Тайный советник чуть улыбнулся, как будто между делом:— А вы…, в случае удачного исполнения, получите, что было обещано вам новым даймё Такэхиро Со, должность советника. Клану нужны решительные люди, Масанори-доно. Очень нужны.

Краткая митиюки мыслей Масанори Такэда. Конец

…

На завтраке в тясицу, где находился Ли Ён, Масанори появился почти в самом конце. Он не был приглашён, поскольку оставался всего лишь самураем, временно принятым в клан Со. Его собственный завтрак должен был скоро начаться в другом месте.

Он пришёл лишь для того, чтобы посмотреть на корейского посла — и оказался там именно в тот момент, когда Такэхиро резко и унизительно осадил Ли Ёна своим окриком.«Смотрите на меня, Ли Ён-доно, насмешливо произнёс он приставку «-доно». — Масанори отметил это про себя. — Я тот, кому вам нужно слушаться. Запомните это на будущее».

Кобаякава увидев Масанори подошёл к нему и сказал, — Такэда-сама, вы увидели, что корейский посол тряпка, такой же, как и все корейцы. Можете особенно не церемониться с ним, — тайный советник сделал небольшую паузу и, взяв под локоть Такэду старшего, тихо добавил, — помните только спровоцируйте его, чтобы он напал на вас.

Масанори зло посмотрел на выходящего из тясицу молодого корейского посла, презрительно сплюнул в его сторону и, высвободив руку, быстро направился в рэнсюбэ.

Позже, тем же утром, когда корейский посол появился в рэнсюбу, Масанори, уже отдохнувший после утреннего поединка на боккэнах, медленно направился туда, где тот в одиночестве выбирал тренировочный меч у стойки. Он шёл с видом хищника, медленно, уверенно — «выполнить обещанное» и получить свои привилегии.

Он и впрямь подходил для этого — импульсивный, честный по-своему, но вспыльчивый и прямолинейный. Именно такого «обиженного самурая» и видел в этой роли сам Тадамаса, когда несколько месяцев назад получил от него деньги, якобы, как часть искреннего намерения переправить клану Такэда долю из корейской дани, но на деле — ни денег, ни разъяснений, ни даже извинений — только молчание.

Теперь Масанори стоял в рэнсюбу, сдерживая злость, глядя на Тадамасу, что наблюдал за тренировкой вместе со своей гадюкой — подлой женой, Амико.

«Стоят, глаз не отводят…» — зло подумал Масанори, и, не скрывая презрения, шумно высморкался в их сторону.

Да, в клане Такэда были раздражены. И хотя разумная реакция на задержку дани — извинения и переговоры — всё ещё были возможны, бурные события последних дней на Цусиме лишили Амико-сан времени и возможности разрядить ситуацию дипломатически, у неё просто не хватило времени написать письма.

Толпа вокруг них замерла, шум обсуждений стих. Самураи смотрели на Ли Ёна с разными эмоциями — кто-то с любопытством, кто-то с недоверием, но каждый ждал, как он отреагирует на вызов. Хаято шагнул вперёд, в его глазах читалась решимость остановить брата.— Старший брат, это безумие! — резко сказал он, вставая между Масанори и молодым послом. — Господин Ли Ён — наш гость, и к тому же...

— Отойди, щенок, — оборвал его Масанори, сверкая глазами, — это не твоё дело. Пусть он сам решает, есть ли у него смелость взять катану.

«Хаято ещё молод, он потом будет благодарить, когда я займу пост советника клана, а он станет главой Пусанского офиса — самодовольно подумал Масанори, бросая мимолётный взгляд на брата, — пусть пока учится на моих успехах». Его губы едва заметно дрогнули в усмешке, когда он снова перевёл взгляд на Ли Ёна, словно уже предвкушал победу.

«Биться на катанах», — размышлял Ли Ён, чувствуя, как мысль о вызове Масанори пробуждает в нём смесь холодного расчёта и негодования.

«Тадамаса был абсолютно прав — клан Со совсем распустился. Старый даймё больше не контролирует не только своих людей, но и собственного сына», — он вспомнил унизительную для себя ситуацию на завтраке в тясицу, когда даже даймё не смог осадить Такэхиро Со. — «Если в его же клане пренебрегают правилами гостеприимства…»

Он медленно выпрямился, сохраняя спокойное, почти невозмутимое выражение лица, словно гладкая поверхность воды, скрывающая под собой бурю.

— Простите, господин самурай, я не хотел вас обидеть. Я назвал вас «господин никто», потому что вы не представились. И, кстати, я до сих пор не знаю вашего имени. Но, судя по тому, как на вас смотрит сопровождающий меня молодой самурай, вы его старший брат. — Правильно ли я понимаю? — спросил Ли Ён, вежливо поклонившись, сохраняя полное самообладание и внимательно глядя в глаза обидчику.— Если вы хотите преподать мне урок, давайте обойдёмся без крови и сразимся на боккэнах, — мирно предложил молодой посол.— Да ты, никак, трусишь, корейский посол! — выкрикнул, накачивая себя злостью, хромой самурай со шрамом на щеке — Масанори Такэда, так и не назвавшийся официально.

— Стойте! — властно сказал Ли Ён, подняв руку. Его голос перекрыл нарастающий гул голосов, становившийся всё громче с каждой секундой напряжения. — Вы все станете свидетелями, — твёрдо произнёс он, глядя прямо в глаза Масанори.

Затем Ли Ён медленно повернулся и направился к стойке с боккэнами.

— Трус! — выкрикнул Масанори. Его голос прорезал шум толпы.

Ли Ён остановился, не оборачиваясь. Его спина оставалась прямой. Он знал, что подобного оскорбления не избежать — и не ошибся.— Довольно, — резко обернувшись, произнёс он. — Вы хотели бой на катанах — что ж, я удовлетворю вашу просьбу.

Он приблизился к Масанори, глядя прямо в глаза со стальными нотками в голосе громко сказал:— Если вы хотите проверить мою честь — я принимаю ваш вызов, если это соответствует вашим представлениям о чести и безопасном пребывании гостей замка Со и находящимися под его защитой!?!

На мгновение в толпе повисла напряжённая тишина. Масанори буквально застыл, не ожидая такого ответа. Затем его лицо исказила гневная гримаса. Губы сжались, а глаза блеснули от ярости и уязвлённого самолюбия.— Ты пожалеешь, учить меня правилам чести, — процедил он сквозь зубы, сжимая рукоять боккэна. Самураи, стоявшие вокруг, притихли, словно боялись нарушить эту напряжённую тишину.

Насмешки, ещё минуту назад звучавшие в адрес молодого посла, исчезли, как будто их и не было. Теперь все взгляды были устремлены на Ли Ёна и Масанори, словно они были единственными людьми на этой площадке.

Повисла тягостная тишина, не предвещающая ничего хорошего. Даже лёгкий ветер, игравший с листьями клёна, казалось, стих, уступив место ожиданию. Каждый, кто стоял в кругу, понимал: слова уже ничего не значат. Всё решат только действия.

Молодой посол тоже понимал, что поединок неизбежен. Однако в глубине души его терзали сомнения:«Мне кажется, у этого Масанори какая-то личная неприязнь ко мне… хотя я вижу его впервые. Самое главное — не допустить кровопролития», — подумал Ли Ён и почувствовал, как вместе с этим размышлением наступает внутренняя ясность. Вопрос можно будет отложить — до победы, в которой он не сомневался.

...

Мысленно собираясь перед схваткой, он вспомнил о своём наставнике — Чун Су, который никогда не говорил громко. Не поднимал руку без причины. Он просто стоял — тихий, как утро в горах, и наблюдал.

Сегодня Наставник решил на наглядном примере преподать ученику урок — урок о том, как спокойствие мысли всегда побеждает бездумную злость и импульсивный гнев. Он быстро шагнул за ученика, зайдя ему за спину.

Ученик всё ещё стоял, согнувшись в поклоне, хотя до этого признал поражение и почтительно поклонился в знак уважения, как вдруг Чун Су сзади больно стукнул боккэном чуть ниже спины. Это было несправедливо, и ученик, быстро повернувшись к Наставнику лицом, начал атаку.

Молодой Ли Ён в юности был как весенний порыв ветра — вспыльчивый, неукротимый. Справедливая злость и ярость, после недостойного поступка Наставника, поднимались в нём, как пар над кипящей водой, требовали выхода, крича: «Неожиданно бей, быстро двигайся и побеждай».

Не контролируя себя, он выпустил злость и ярость — как воин, впервые бросивший меч, не думая о траектории. Они вырвались, как дикий тигр из клетки, и он позволил им вести бой вместо него. Но в этом порыве не было воли, не было пути — только грохот бушующего ветра в пустом дōjō его сердца. Он плыл в этом хаосе, будто юный ронин, забывший ката и сражавшийся лишь эмоцией.

И, тогда, в этом бурном потоке, словно из глубины пещеры, прозвучал в нём тихий голос Чун Су:

— Когда ты позволяешь гневу вести твой меч, ты отдаёшь врагу своё сердце. Победа без достоинства — не победа, а крик потерявшего путь.

С этими словами в мыслях, Ли Ён чуть прищурился, вернул дыхание к ритму сосны на ветру, и… позволил гневу раствориться. Осталась только цель. Только путь.

Чун Су не сопротивлялся этой ярости, принимая её, как принимает старый камень течение ручья. Он не отступал — а мягко, точно, спокойно уходил от каждого выпада, как скала рассекает поток: не ломая, а направляя в нужную сторону.

И, когда приходило время — он касался ученика. Укол происходил легко, но всегда неожиданно и болезненно для самолюбия ученика. Это было не столько больно, сколько унизительно точно, но, в этой точности, злость и гнев постепенно исчезали, уступая место пониманию.

Чун Су учил не побеждать. Он учил видеть — не глазами, а сердцем. Видеть не ярость — а замысел. Не форму, а её суть. По положению ног, дыханию, даже по тому, как дрогнула рука, как бы считывать намерение до того, как родилось движение. Наставник постоянно повторял в сотый раз ученику, и, заставляя его повторять как мантру: «В настоящей тишине нет мыслей. Там — сила. Там — ты».

Сначала Ли Ён этого не понимал. Он пытался контролировать бой, каждый шаг, каждый удар, но чем дольше тренировался, тем яснее становилось, что тело само знает. потому что, когда ты отпускаешь разум, тело находит путь само.

Он понял это в бою, когда Наставник стоял в своей любимой стойке — вакигамаэ. С первого взгляда — расслабленно, почти безучастно. Казалось, по такой стойке невозможно предугадать, каким будет его следующий шаг.

Ли Ён, уже не завися от тела, двигавшегося в почти автономном режиме, приближался к Чун Су. Он уловил едва заметный сдвиг в ногах Наставника. Увидел — и понял: Чун Су чуть изменил хват, неуловимо, как будто случайно, скрывая свой следующий манёвр. Он ясно увидел, как Наставник уходит с линии атаки, заходит за его правую руку, полностью лишая возможности контратаковать, а, затем — словно издеваясь — спокойно возвращается в исходную стойку.

Ли Ён атаковал из стойки дзёдан, вкладывая всё в технику кириотоши — мощный рубящий удар сверху, который, как он считал, должен завершить бой, но Чун Су, легко блокируя лезвие, провёл подставку. С минимальным усилием отразил удар в сторону — и меч Ученика раскрыл защиту.

Наставник сделал полшага назад, затем молниеносный шаг вперёд. Наставник провёл технику цки — прямой, точный выпад, остановив лезвие всего в нескольких миллиметрах от груди. Полный контроль со стороны Наставника – Поражение.

Эта картина промелькнула в голове Ли Ёна, как вспышка. Он знал, чем закончится бой, если он пойдёт тем же путём. Он сделал выбор: остаться в стойке вакигамаэ. Не переходить в дзёдан. Не атаковать первым. Ждать.

«Если ты мысленно видишь до того, как что-то произошло — ты управляешь временем».

Этот урок Наставника Ли Ён помнил особенно хорошо. Техника «управления временем» — не магия, а высшее искусство предугадывания: видеть ещё до того, как что-то начнёт происходить, и действовать, когда момент становится идеальным.

Сейчас он не гневался. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, очищая сознание от шума. Перед внутренним взором возник не Масанори, а он сам — юный, вспыльчивый, уязвлённый. Мальчик, которому были нужны не победы, а признание.

«Масанори — не просто противник по бою, а, возможно, он лишь звено из заговорщиков-предателей. Если Амико-сан права, за ним стоят те, кто мечтает сменить даймё клана Со. А значит, он — путь. Через него можно выйти на замысел предательства».

Он открыл глаза. Воздух стал прохладнее. Тишина стала союзником. На этот бой он выбрал путь Наставника. Путь, в котором меч не поднимается первым, где побеждает не рука, а сердце, — не ярость, а спокойствие.

...

Он медленно выдохнул, отпуская всё, что мешало видеть ясно. Его взгляд скользнул по фигуре соперника, задержался на ногах — источник движения, опора атаки. Он измерял ритм дыхания, смещение центра тяжести, эмоциональный импульс в каждом шаге. Он знал, куда смотреть и знал, что ждать от соперника. Он плавно принял стойку вакигамаэ — любимую стойку Наставника. Сколько раз он сам ломал зубы об неё: сначала грубой силой, потом хитростью, позже — уважением, но теперь эта стойка стала и его.

У него не было страха, потому что он уже принял решение — защищать Пусанский офис, даже если ситуация казалась запутанной и опасной.

Нет, конечно, не из любви к Соре-тян… А может быть, всё же и из-за неё? Он помнил своё обещание — доказать ей и её семье, что он достоин быть рядом, несмотря на своё происхождение.

Он просто встал в стойку вакигамаэ, мягко выдохнул и отдал себя на волю судьбы.