Глава 38. Весна и лето под одной маской

Когда Ли Ён вошёл в зал, Нацуми едва заметно толкнула локтем младшую сестру. Этот жест был старой привычкой: так она делала в детстве, когда хотела показать Харуми что-то удивительное, не нарушая тишины.

— Справа, — Нацуми изящно качнула плечом, и Харуми послушно повернула голову. Она замерла, чувствуя, как её сердце опутывает очередная невидимая нить Мусуби-но-Ками — та самая алая нить судьбы, что связывает людей вопреки времени и границам.

Молодой по внешности японец — высокий, стройный, с глубоким и мягким взглядом — выглядел непривычно. На нём был чосонский ханбок, который, вопреки всей нелепости ситуации, сидел на госте удивительно элегантно.

Широкий красный пояс выгодно подчеркивал и тонкую талию, и разворот крепких плеч. Гость излучал самурайское спокойствие, а его лицо хранило медитативную сосредоточенность. Казалось, этот странный наряд надет на молодого сильного тигра, который носит его с естественным изяществом хищника.

— Кто это? — едва слышно прошептала Харуми, забыв о приличиях.

— Корейский посол, — сухо отозвалась Нацуми. Она сделала глоток зелёного чая, не отводя взгляда от чашки. — Ты что, проспала всё на свете? Отец ещё вечером предупредил, что на завтраке у даймё будет посланник из Чосона.

— К-к-корейский?! — Удивление Харуми было неподдельным. — А я думала… Он же… Он же красивый, этот как бы «кореец», правда? — добавила она мечтательно и тут же нахмурилась, словно желая себя отругать.

Её уже давно опутала невидимая красная нить Мусуби-но-Ками, мысленно связавшая её судьбу с Масанори Такэда, но этот чосонский посол... Своим мужественным обликом он, словно невидимыми ножницами, в одно мгновение перерезал нить, тянувшуюся к прежнему сопернику, о существовании о котором сам молодой посол даже не подозревал.

— А как же твоя «любовь» к Масанори? И, главное, к Такэхиро — твоему жениху? — Нацуми насмешливо вскинула бровь, глядя на сестру поверх чаши с дымящимся маття. Харуми тут же вспомнила Масанори, которого почему-то не было на завтраке: высокий, угрюмый, со шрамом на лице и той самой хромотой, которая лишь усиливала его мрачную притягательность.

Для неё он был не просто человеком, а ожившим образом, плодом её пылкого воображения. Она грезила о том, как опутает этого сурового воина алыми нитями Мусуби-но-Ками, совсем как в чувственных моногатари Ихары Сайкаку. Харуми даже на мгновение закатила свои милые узкие глазки, завороженная картинкой, которую сама же и нарисовала.

«Жених же — вот он, никуда не денется». Харуми невольно повела головой в его сторону. Такэхиро сидел слева, чуть впереди их отца — гэнро клана Со, Танэгавы Юкимото. Он казался ей вечно напряжённым, тощим, с неприятно визгливым голосом...

«О каких алых нитях тут могла идти речь? Это была не судьба, а сухая сделка», — легкомысленно подумала она, едва заметно махнув закрытым веером.

Харуми на мгновение презрительно скривила свою милую мордашку, но тут же поймала движение: Такэхиро начал оборачиваться. В ту же секунду она сменила гнев на милость, послушно опустив взгляд и принимая вид кроткой девицы из рода Танэгава.

Она тихо вздохнула. Он, сын даймё, был для неё лишь неизбежной обязанностью, тяжким долгом, но никак не той мечтой — не тем загадочным и суровым воином, которого можно было опутать алыми шёлковыми нитями страсти. В своих грёзах Харуми видела, как превращает такого мужчину в послушную куклу, чьими движениями управляют лишь её тонкие пальцы или едва уловимый взмах ресниц, совсем как в запретных свитках Сайкаку.

А этот — молодой посол... По-японски красивый, высокий, с лицом, будто вырезанным из её девичьей мечты, и с какой-то неуловимой благородной таинственностью...

— Да… — прошептала она одними губами. — Благородная таинственность...

В этот миг Харуми походила на маленькую хитрую тануки из старых сказок — ту самую, что приняла облик прилежной ученицы, но стоит ей зазеваться, как из-под кимоно высунется пушистый хвост. Она замерла в своей фальшивой покорности, хотя внутри всё дрожало от любопытства.

Тем временем молодой посол прошёл через всю тясицу. Харуми провожала его неотрывным взглядом, пока он не опустился на татами рядом с Тадамасой. Но стоило её глазам скользнуть чуть дальше, как она наткнулась на внимательный, изучающий взгляд Амико-сан, сидевшей по правую сторону от мужа.

На мгновение их взгляды скрестились. Один — проницательный и оценивающий, словно взвешивающий саму душу; другой — сначала на миг испуганный, но тут же ставший по-детски дерзким, вызывающим. Амико-сан смотрела спокойно, но в этой тишине Харуми почуяла предупреждение. Эта женщина видела её насквозь — и её «хвост тануки», уже готовый высунуться из-под подола опрятного кимоно, и её внезапный, вспыхнувший интерес к послу.

Харуми на секунду отвела глаза, но лишь для того, чтобы с удвоенной силой буквально вонзиться взглядом в спину Ли Ёна. Сердце забилось ещё быстрее: она понимала, что у её тайны появился опасный свидетель, но вызов уже был брошен. Харуми осмелилась противостоять самой Амико-сан — женщине, которая сумела обуздать даже грозного Тадамасу-сама, сидевшего рядом и, казалось, боявшегося лишний раз её разгневать.

Видимо, устав изучать спину гостя, Харуми скользнула взглядом в сторону Такэхиро. Тот, рассеянно заметив невесту, слегка кивнул ей, и она ответила безупречной, вежливой улыбкой — холодной, как зимнее утро. В ту же секунду Такэхиро поискал глазами Нацуми. Их взгляды встретились, и Нацуми улыбнулась ему — но совсем иначе: тепло и открыто. И он, почти незаметно для окружающих, ответил ей тем же.

Такэхиро Со был единственным сыном даймё. Он знал, что его путь — это не только путь слов, но и путь меча. С малых лет его учили держать катану, защищать честь, управлять телом и гневом. Но, в отличие от других юношей, рвущихся в бой, он тянулся к другому — к тишине, к наблюдению, к пониманию. Он учился слушать и слышать. Стремился постичь прежде, чем судить. Понять — прежде, чем рубить и всё чаще ловил себя на мысли: сила слова не менее опасна, чем сила удара.

Однако, он не обманывался. В нужный момент ему придётся встать с катаной в руке и тогда все отложенные сомнения обрушатся, как шквал. Потому что власть не передают — её оспаривают и отвоёвывают — никто не отдаёт её просто так.

Такэхиро не был мастером катаны. Он был тем, кто мог вдохновенно исполнить ката — пластично, красиво, почти как танец. Нацуми, наблюдая за его движениями, не раз ловила себя на том, что в этих формах больше поэзии, чем угрозы.

Иногда, отрабатывая ката в саду, он замечал, как Нацуми украдкой смотрит на него из-под навеса. Она думала, он не замечает, но он видел — её глаза следили за каждым его движением, сдержанно, но внимательно. Без лишнего восхищения, но с настоящим интересом. В её взгляде не было обычного девичьего восторга, но было уважение к тому, как Такэхиро владеет катаной.

Это напоминало юной Нацуми, как сын даймё пишет иероглиф в стиле хитофудэ: короткая пауза и затем — молниеносный удар или защита с выпадом, словно в этой стремительной манере и рождается иероглиф на одном дыхании.

Суть хитофудэ — это создание рисунка или иероглифа в одном едином порыве, в состоянии единения мысли, тела и кисти. Хитофудэ — это не про скорость, а про целостность и плавность мазка, который отражает дыхание и состояние духа мастера. Это искусство, в котором важна не только техника, но и внутренняя собранность, ведь каждый мазок — это выражение мгновения по дзэн: «здесь и сейчас».

Она никогда не делала комплиментов, не хвалила, но и не уходила. Иногда, после особенно удачного движения, он слышал, как она чуть меняет дыхание, так, будто про себя отмечала: «Да, красиво».

Такэхиро нравилось это молчаливое признание. Оно не тешило его самолюбие — оно успокаивало. В её присутствии ему не нужно было притворяться. Он чувствовал себя… настоящим — не наследником, не сыном даймё, а просто юношей, который хочет, чтобы его поняли. А, сам он точно знал: всё решит бой — если придётся отстаивать право быть даймё с катаной в руке — у него нет шансов против молодого корейского посла.

Такие невесёлые мысли всё чаще одолевали Такэхиро с тех пор, как на Цусиме появился молодой корейский посол. Его отец — даймё клана Со, говорил о нём сдержанно, но уважительно: Ли Ён-доно. Эти обращения не были случайными. В них звучал тон, которым обычно упоминают равного, а не подчинённого. Такэхиро всё понимал: отец не просто благосклонен — он, возможно, рассматривает Ли Ёна как будущего преемника. Не его, собственного сына, а этого чужака. Это было неприятно и даже больно.

Такэхиро видел, как смотрят на Ли Ёна другие — высокий, уверенный, с по-японски благородным лицом, которое было настолько безупречно японским и благородным, что это казалось почти оскорблением для местной знати — будто чужак украл их фамильное достоинство вместе с их техникой меча. Кстати о катане. После нападения на госэну Тадамасы, все, кто присутствовал при той морской битве, только и говорили, как он владеет ей — точно, резко, с невозмутимым спокойствием. Вспоминали, как молниеносно и с каким самообладанием он использовал технику «цки», как будто бы он не был чосонским послом, а учился в лесах у тэнгу и вспоминали легенду о Минамото-но Ёсицунэ — хотя за этим мастерством стояла не магия, а суровая дисциплина.

Харуми... Её образ всплыл неожиданно. Та, кого предложили ему в жёны. Он не мог отрицать — она красива. Живой взгляд, нежный овал лица, лёгкая грация в движениях и дерзкий, почти мальчишеский нрав. Она говорила, не подбирая слов — и в этом была свобода. Она не старалась понравиться, не искала его одобрения. Её холодность конечно, его задевала, но и притягивала: она была живой. Её нельзя было посадить в уголок и украсить ширмой. Она — как огонь. Но представить её своей женой он тоже не мог.

А, вот Нацуми... Тихая. Сдержанная. Внимательная. Рядом с ней ему не нужно было притворяться. Её молчание — не пустота, а выбор. Она слушала, вникала, не перебивала. С ней было спокойно. Уютно. Но…Он, к сожалению, не видел в ней женщину... Рядом с ней сердце молчало. Как будто где-то внутри неё уже было принято решение: «Ты — не тот». Зато он видел в ней союзницу и соратницу.

«Харуми или Нацуми?.. А может, ни одна из них?» — он невольно покачал головой. — «Отец… он тоже что-то знает? Что-то готовит?»

Слухи о признании Ли Ёна внуком даймё уже не казались бредом. Теперь каждое слово, каждый взгляд отца он взвешивал — как намёк, а внутри него копилось. Тихо, без слов, — как вода за плотиной. Он не знал, прорвёт ли, или так и застынет навсегда.

Брак стал вопросом политики. Девушки из рода Танэгава — подходящая партия: честь, происхождение, преданность клану. Согласие Танэгава-сан — почти формальность. Осталось решить: с кем именно соединить судьбу?

Харуми... Красивая. Яркая. Её улыбка была как вспышка, а колкость — как удар. Её имя легко легло бы в стихотворение. Она нравилась, но она его не любила. В её взгляде — ни тепла, ни интереса. Она была вежлива, но холодна. Часто уходила раньше, не дослушав — будто разговор с ним был для неё обязанностью.

Нацуми... Совсем иная. Сдержанная. Тихая. В ней не было весеннего вихря, но зато была сила реки. Она никогда не хвалила, но оставалась рядом. Не ради приличия, а ради уважения. И, всё же… представить, как он берёт её за руку не как наследник, а как мужчина — он не мог.

Такэхиро разрывался. Между сыном даймё, наследником и просто юношей, который хочет, чтобы его ждали в доме не по приказу, а по любви. Иногда он немного отречённо думал: «Может, всё решено и я женюсь на той, кого выберет отец, или тайный советник... Или история».

Но, в редкие ночи, когда оставался один, он спрашивал себя: «А если не та? Если однажды проснуться — и понять, что ты прожил жизнь не с той?» И, именно эта мысль страшила его больше всего. Однако, отец ничего не говорил.

Вероятно, решил: как сын захочет — так и будет. А, отец девочек, военачальник и старый друг даймё — Танэгава Юкимото, тот самый «старый, хитрый тэнгу», как называли его почти все обитатели замка, тоже молчал. Только загадочно косился на Такэхиро и своих дочек, потирал свой большой нос и по-тэнговски, прищурив глаза, многозначительно молчал.

Лишь только советник клана, Кобаякава Харунобу, по-настоящему помогал советами. Он всеми способами поддерживал кандидатуру Харуми — особенно подчёркивая её красоту и свежесть, расхваливая за лёгкость и жизнерадостность.

— Да, — рассуждал он вслух, чуть снисходительно, — она беспечна, часто влюбляется… но она ещё почти ребёнок. Вырастет — успокоится.

«И будет благодарна тому, кто первым поверил в неё, — мысленно добавлял он, — Харуми — удобный инструмент, потому что постоянно восхищаясь ею и задаривая её подарками ею можно легко управлять. Её мать, Юи, хорошее тому подтвеждение, но, к сожалению, управлять ею уже невозможно. Вот если бы мы встретились лет на десять раньше... А вот её старшая сестра Нацуми…»

Её сестру-близняшку, Нацуми, советник не то, что не любил, а не мог понять её. В ней было слишком много... лишней ясности и скрытности одновременно, такой, от которой становится неуютно даже опытному манипулятору.

«Она будет думать и задавать вопросы, а если она начнёт управлять рядом с Такэхиро, мне придётся с ней считаться. Нет, мне не нужна соперница за его ухом — мне нужна жена, как её мать, Юи, а не советчик».

Такэхиро, внимательно слушая советника, словно вновь загорался — странной, трудной и непонятной для него любовью к Харуми. Такой далёкой и холодной с ним и такой живой с другими. Такой… недоступной и его не любящей.

Завтрак продолжался в спокойном ритме, прерываемый вопросами молодому послу даймё, советника, Кобаякавы и ответами корейского посла.

Взгляд Харуми снова вернулся к послу.

— Ох… — выдохнула она, больше себе. — Масанори был моей... ну, «любовью» до сегодняшнего дня, а теперь… я хочу его. — Она капризно надула щёчки и хищно облизнула губы — прелестные, как лепестки.

— Ты серьёзно? — приподняв бровь, спросила Нацуми. — Здесь и сейчас?

— Ну конечно, — усмехнулась Харуми, скрестив руки на груди. — Если уж влюбляться — то сразу и бесповоротно. — Она ещё раз посмотрела на Ли Ёна. На её лице заиграла лёгкая, почти непослушная улыбка. Эта девочка точно не собиралась отступать.

Её будущий муж, Такэхиро, никогда не вызывал у неё ни малейшей симпатии. Невысокий, худощавый, с алыми щеками, словно ему каждый день давали пощечину из вежливости и с пронзительным, резким, как скрип несмазанной двери голосом

В отличие от него, Харуми выглядела как образцовая японская красавица из хорошего дома: миниатюрная, с иссиня-чёрными волосами, узкими выразительными глазами, фарфоровой кожей и безупречно вылепленной фигуркой.

Помолвка с Такэхиро пока существовала лишь как устная договорённость между даймё клана Со, Нагаёси Со, и её отцом, военачальником Тангавой Юкимото, но в семье, похоже, это уже давно решили за неё — с таким же рвением, как выбирают, в какой миске подать рис.

Разумеется, первой кандидатурой была именно она, а не её сестра-близнец Нацуми. Почему? Ну, возможно, потому что Харуми умела улыбаться в нужный момент или просто потому, что она выглядела шустрее на фоне Нацуми.

Отец, придя домой, после очередного застолья с даймё вызвал девочек-близняшек в свой кабинет.

— Сегодня даймё предложил мне скрепить между нашими семьями брачный союз между его единственным сыном, Такэхиро и с кем-то из вас двоих, девочки— он прищурил глаз и вопросительно посмотрел сначала на Харуми, уперев в неё свой большой нос, а затем перевёл взгляд на Нацуми, кончик его носа указывал на неё.

— Девочки — это не простой брак, вам нужно разобраться между собой, кто в дальнейшем хочет стать Первой женщиной клана, — он устало махнул рукой, — надеюсь вы справитесь, а сейчас идите, меня ждёт мой «диван-покоя» и встал, показывая, что беседа окончена.

Харуми никогда по-настоящему не влюблялась — что такое «по-настоящему», она не знала, но наслаждалась самóй влюблённостью. Каждая её увлечённость, для неё, была словно вызовом. Она будто хотела доказать себе и другим, что не похожа ни на мать, ни на сестру-близняшку.

В этот момент их взгляды пересеклись с отцом. Танэгава Юкимото смотрел строго. Его дочери снова вели себя не как положено. Но Харуми не смутилась. В её взгляде — дерзость, озорство.

Нацуми неодобрительно покачала головой после слов Харуми о Такэхиро. В отличие от сестры, ей он нравился. Ну и что, что хлипкий? Он ещё молодой, и он ещё будет расти и со временем подкачается. А, красные щёки и высокий голос? Так это от чувствительности. Вот бы Харуми увидела, как Такэхиро держит кисть. Тонкое запястье, один быстрый взмах — и иероглиф оживает на бумаге. Хитофудэ. Один мазок — одно дыхание.

Харуми перевела взгляд на мать — Юи. В семье её считали бесчувственной. Выданная замуж по договорённости, она так и не смогла полюбить своего мужа — Танэгава Юкимото, отца их сестер, уважаемого в клане Со за реальные боевые заслуги.

Он, действительно, был далёк от идеала юной девушки. Маленького роста, с кривыми ногами и лицом, будто сошедшим со старой гравюры Утагава Куниёси— настоящий тэнгу: хитрый, морщинистый, вечно щурящийся, словно всё время что-то выгадывал. С важным видом потирал свой выдающийся нос — будто на ходу придумывал очередную каверзу.

Но, за этой почти карикатурной внешностью скрывался мудрый и чрезвычайно хитрый полководец. Он не бросал самураев на бессмысленную смерть, заботился о каждом из них — как о живой душе, за которую, как он верил, придётся отвечать на небесах. И, именно за это, снискал уважение не только среди высших военных, но и в сердцах простых воинов.

Однако, с возрастом его лицо почти не изменилось. Бывает, что человек, выглядевший в юности комично, с годами «расцветает»: черты обретают благородство, в глазах появляется глубина, а фигура — достоинство.

Но, наш «тэнгу» — гэнро клана Со, Танэгава Юкимото, увы, был обделён тем самым волшебным превращением, которое приходит с возрастом. Он остался прежним: с тем же «тэнгуподобным» лицом, крупным, выдающимся носом, и с руками и ногами — короткими, но крепкими, как налитые соком колбаски.

Он полюбил свою жену с первого взгляда — полюбил крепко, по-самурайски: раз и навсегда. А она… так и не смогла полюбить это неизменное, нестареющее и неподдающееся благородству «тэнгуподобное» лицо. Старый, добрый, уважаемый в клане полководец, легенда былых походов, — он стал её мужем. А она навсегда осталась для него холодной мечтой.

Вместе они смотрелись почти нелепо: кривоногий тэнгу с носом, достойным легенд, и она — высокая, по сравнению с ним, стройная, грациозная японка с вечным выражением лёгкой отстранённости.

Юи была младше мужа почти на двадцать лет и, разговаривая с мужем, она непременно выбирала тон капризной девочки, снисходительной, почти высокомерной. Как будто постоянно напоминала: этот брак — не её выбор, что этот мужчина, не её муж, а чужой, случайный человек. Со временем, почувствовав в муже мягкость,

Юи начала этим пользоваться: ссоры, капризы, нескончаемые требования украшений и подарков — в обмен на допуск в постель. Она подчёркивала свою холодность демонстративно: морщилась с презрением, если подарок был «не в ту ночь». Никакой поддержки — только упрёки. Всё должно было быть по её сценарию, а, если не совпадало с её ожиданиями, то следовал спектакль с обвинениями.

Харуми и Нацуми наблюдали это с детства. Сначала они не понимали, почему родители ссорятся. Потом, им стало неприятно слышать визгливо-капризные крики матери, устраивающей истерику на пустом месте, и глухой, каркающий бас отца, пытающегося оправдываться.

А, позже... всё чаще ощущали внутренний протест, невысказанный, но острый, как боль от лжи. Обычно девочки при возникновении таких сцен, просто вставали и уходили, лишь бы не слышать очередной материнский скандал.

Харуми поклялась себе, что не повторит судьбу своей матери. Она не станет холодным украшением, куклой, балластом, разрушающим мужа изнутри. Но, глядя на Такэхиро, она с тревогой чувствовала: её подталкивают к именно такому браку.

Союзу, в котором, если холодность будет исходить только от одного, он разрушится, а, если она окажется обоюдной — это будет не жизнь, а медленное и полное разрушение.

Если мать в их семье была тенью, медленно разъедающей отца, то Харуми чувствовала, что в её случае всё может быть наоборот. В ней не было холодности — только неукротимая энергия, пульсирующий внутренний огонь. И, если она не полюбит будущего даймё, то именно она может разрушить всё — не только Такэхиро, но и его планы, и, быть может, сам клан. В этом случае роль жертвы, возможно, достанется уже ей.

И, всё же... стать Первой женщиной клана — очень хотелось. Она видела, как Нацуми ведёт себя с Такэхиро: спокойно, внимательно, терпеливо — слушает даже его противный голос. Не перебивает. Не морщится.

Харуми признавала, что может быть, именно Нацуми больше ему подходит, но из какой-то упрямой, детской вредности не говорила ей об этом. Вот ещё.

Разговор между сёстрами произошёл накануне. Нацуми чувствовала, что-то происходит с сестрой-близняшкой. Харуми была резкой, как обычно, но в её раздражительности появилось что-то новое — сдержанное напряжение, не свойственное сестре.

Она больше молчала, дольше смотрела в окно, чуть чаще отводила взгляд, если разговор заходил о предстоящем браке. И однажды вечером, когда они обе расчесывали волосы в своей комнате, Нацуми решилась.

— Харуми?.. — голос прозвучал тихо, почти нерешительно.

— Что? — привычно резко.

Нацуми отложила гребешок и посмотрела на неё прямо.

— Ты ведь не хочешь за него, да?

Харуми вздохнула и отвернулась, будто собиралась рассмеяться… но улыбка не появилась.

— Не твоё дело.

— Моё, — тихо, но твёрдо сказала Нацуми. Она редко перебивала, но сейчас в голосе не было колебаний. — Потому что ты — моя сестра. И, потому что… я знаю, как ты умеешь прятать обиду.

Харуми не ответила. Лишь опустила голову и стала заплетать волосы чуть быстрее, чем обычно. Пальцы путались, но она делала вид, что всё под контролем.

— Если ты хочешь сказать: «Уступи его мне…» — пробормотала она наконец, — можешь не утруждаться. Всё равно всем ясно и решено, что первая — я.

— Ты разрушишь его, Харуми, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Харуми вздрогнула.

— Что ты сейчас сказала?

— Ты сильнее, чем он. Слишком живая, слишком настоящая. Ты не сможешь быть кимоно на его плечах. Ты будешь даже не ветром, а ураганом, а он этого не выдержит.

Харуми молчала. Она подошла ближе, но так и не села.

— А что, если я просто… смирюсь? Если сделаю, как велят?

— Я не прошу тебя уступать или ломать себя в угоду клану или Такэхиро, — Я прошу… не ломать себя, просто тогда ты разрушишь себя, затем его и клан, а это будет ещё страшнее. — Нацуми говорила спокойно, без нажима.

Повисла тишина, напряжённая, как воздух перед дождём. В этих словах, казалось бы, простых, но прямых для Харуми было что-то правдивое и слишком настоящее. Может, сестра действительно права?

Харуми действительно хотела отказаться от брака с Такэхиро, но не знала, как это сделать. По установленным традициям с отцом должен был говорить кто-то из взрослых.

С одной стороны, когда отец объявил, что они должны договориться между собой, кто станет официальной невестой, он не сказал, что с окончательным решением должен прийти кто-то взрослый, но они и так это понимали. Даже если они с Нацуми, две пятнадцатилетние девушки объединятся, это всё равно будет против всех чёртовых правил.

Обратиться к матери… Мать их проблемы точно не поймёт, даже если всё объяснять ей словами и жестами. У их «клуба истеричек-инфантилок» в головах только одна страсть — вымогательство у мужей, и ни ума, ни желания разбираться в чём-то ещё у них нет. Значит, нужен кто-то другой. Кто-то, кто сможет провести эту операцию тихо, точно, без скандала.

И всё же… не радовать же сестру просто так — своим отказом. Этот подарок Нацуми придётся отработать. Как точно, Харуми пока не знала, но пообещала себе, что она обязательно что-нибудь придумает.

Поправив идеально сделанную причёску, она убрала руку с волос… и мягко, почти нежно, накрыла своей маленькой ладошкой руку Нацуми.

И, возможно… именно поэтому Харуми так вглядывалась в Амико-сан. Потому что видела в ней — образ того, кем хочет стать. Женщина, рядом с которой даже чудовище становится человеком.

В Амико-сан было что-то особенное. В каждом её движении — грация. То, как она садилась или, как поправляла канзаши, или, как она касалась руки мужа — успокаивая, не приказывая, а направляя в нужной ей направлении.

Харуми перевела взгляд на Тадамасу, который даже сидя неподвижно, излучал угрозу. Пружинистые ноги, острый подбородок, напряжённые плечи. Тигр, затаившийся в тени, всегда готовый прыгнуть по её, Амико-сан указу. Прекрасная, мудрая, коварная.

Вот и советник Кобаякава, который сидит левее отца. Кривит губы, избегает взгляда Тадамасы. Встретившись взглядом с главой Пусанского офиса — вздрагивает, как будто жертва уже почувствовала, что хищник дёрнул усами в предвкушении охоты и уже выбрал его, советника Кобаякаву. «»

Затем, словно сидящая в засаде тануки (енот-барсук), Харуми начала наблюдать за своей жертвой – молодым послом. Жертва сохраняла невозмутимую осанку, но то и дело бросала взгляды в сторону дочери главы Пусанского офиса.«Пусть пока бросает», — у Харуми в груди вспыхнула досада, — «потом он отучиться глазеть на чужих красивых женщин. Он научится, или, вернее, она его научит…». И, у Харуми появилась не злоба, а, скорее вызов.

Она посмотрела на соперницу. Спокойная, стройная, красивая, как фарфоровая фигурка. Харуми машинально оглядела себя, потом — Нацуми, словно оценивая свои шансы, но сравнение оказалось неудачным, потому что хоть они и близняшками, родители всегда их различали.

Харуми была, как весна. Светлая кожа, гладкие чёрные волосы — непослушные пряди, выбивающиеся из-под канзаши, как доказательство её характера, но в Харуми было нечто особенное — сила. Не скрытая манерами, а прямая, страстная, смелая. Всем своим видом она показывала, что эта игра ей по плечу.

Нацуми, в отличие от Харуми, — лето. Кожа чуть смуглее, взгляд — острый. Глаза такие же тёмные и глубокие, как у сестры-близняшки, но совсем другие по сути — быстрые, цепкие, оценивающие. Волосы, казалось бы, того же цвета — чёрные, как лак, — но всегда гладко расчёсаны и аккуратно убраны под кандзаши.

Харуми опять перевела свой взгляд, пристально рассматривая юную, пока ей незнакомую девушку,

«Она не просто юная красивая девушка, а дочь самой Амико-сан. Интересно, — она перевела взгляд на сестру-близняшку. — Нет, Нацуми, мне не помощница, в этом деле, значит придётся всё делать самой.

Ну держитесь, дочка главы Пусанского офиса и коварная Амико-сан! Сама Харуми Юкимото бросает вам вызов в споре за сердце и душу молодого посла!»

«Стать не просто женой будущего даймё, — думала Нацуми, глядя на Амико-сан, — а стать Первой женщиной клана? Это всё для самовлюблённых девочек. Я хочу быть его тенью и голосом, разумом, а для этого нужно одно — чтобы он выбрал меня, а чтобы он выбрал… нужно всего лишь поменяться местами с Харуми. Пусть она выберет себе Масанори или хотя бы корейского посла – ей, кажется, всё равно».

Она пока не знала, как именно это устроить. Не знала, как убедить отца. Не знала даже, как уговорить собственную сестру, сидящую с ней рядом Харуми, которая, втайне, тоже была не в восторге от мысли стать женой Такэхиро.

Сейчас Нацуми не хватало лишь одного — союзника. Того, кто сможет повернуть ситуацию в нужное русло. Не совета она искала, а помощи — и именно за этим собиралась обратиться к Амико-сан.«Харуми, конечно, снова влюбилась, — продолжала думать Нацуми. — Как всегда — слишком быстро. На этот раз — в корейского посла».

Нацуми вспомнила начало завтрака, как сестра вела себя почти вызывающе — буквально пялилась на молодого посла, почти открыто, а потом… потом начала считать, сколько раз Ли Ён взглянул на Сору-тян? Как долго? На сколько задерживал взгляд на ней? Беззвучно шевеля губами, словно отсчитывая секунды и минуты.

Похоже, ей нравился даже не сам Ли Ён, а сама игра. Быть участницей тайной истории. Играть в тень и свет. А это уже перебор. Переиграть дочь Амико-сан, за которой стоит сама мать, у неё не получится. И она, Нацуми, в этом её не помощница.«А Такэхиро? — подумала Нацуми о поведении сестры-близняшки и её постоянных или непостоянных влюблённостях, — он пока молчит, но он же не слепой и не глупый. Скоро всё увидит и поймёт, и, тогда…»

Нацуми перевела взгляд на сестру, та будто витала в другом мире и казалась беззаботной, почти лёгкой, как пух, но Нацуми знала, что эта её внешняя невесомость обманчива. Эта её лёгкость Харуми может обернуться бедой, причём для них обеих.

Вдруг взгляды сестёр пересеклись, и, как это всегда у них близняшек бывало — всё решилось без слов.

Один взгляд — сосредоточенный, выстраивающий стратегию, другой — с хищным прищуром, предвкушающий охоту, и, едва заметная улыбка друг другу, как рукопожатие между мужчинами. Так близнецы заключали свои молчаливые соглашения.

В этих взглядах и улыбках читался один ответ, одно имя, того, кто мог им помочь – Амико-сан. Почему именно она? У неё репутация мудрой и коварной правительницы Пусанского офиса. Она частая гостья острова и хорошо знает и даймё клана, и отца девочек — гэнро, Танэгаву Юкимото, знакома с ними много лет. У них сложились устойчивые, пусть и не дружеские, но уважительные отношения. Достаточные, чтобы Амико-сан могла вмешаться или хотя бы — дать совет. Спины Харуми и Нацуми, словно по команде, идеально вытянулись в позе сэйдза. Они сидели прямые, как стрелы.

Харуми накрыла странная, щекочущая волна — предвкушение, как у зверя, затаившегося в тени: охота близко. Вкус жертвы ещё незнаком… но кровь уже слышит зов.

А, Нацуми — сидя с такой же идеальной, выпрямленной спиной, вдруг почувствовала, как внутри поднимается небольшая, но липкая тревога, а вдруг Амико-сан захочет устроить судьбу своей дочери? А вдруг решит выдать Сору-тян за Такэхиро, будущего даймё? Можно ли вообще идти к ней — за советом? За помощью? Или, протянув руку, они окажутся пешками в чужой игре?

Нацуми опустила взгляд и медленно спрятала ладонь в рукав, будто пыталась удержать в себе ту тревогу, что уже начинала шевелиться — тонко, как шелест ветра под тканью.