Глава 38. Весна и лето под одной маской

Когда Ли Ён вошёл в зал, Нацуми едва заметно толкнула локтем младшую сестру. Этот жест был старой привычкой: так она делала в детстве, когда хотела показать Харуми что-то удивительное, не нарушая тишины.

— Справа, — Нацуми изящно качнула плечом, и Харуми послушно повернула голову и замерла, чувствуя, как её сердце опутывает очередная невидимая нить Мусуби-но-Ками — та самая алая нить судьбы, что связывает людей вопреки времени и границам.

Молодой человек, проходивший через тясицу в сторону даймё, внешне казался истинным японцем: благородный профиль с изящным носом, отмеченным небольшой горбинкой, чётко очерченные губы без «кукольной» слащавости и лишённые грубости черты лица. Высокий рост и статность лишь подчеркивали достоинство молодого посла.

Его взгляд — быстрый, оценивающий, но вместе с тем обволакивающе мягкий — скользил по гостям, казалось уделяя внимание каждому. Немного замедлив шаг, он буквально на миг скользнул взором по столику, за которым Харуми сидела с матерью и сестрой. На нём был надет чосонский ханбок, который, вопреки необычности его японского лица, сидел на нём удивительно естественно. Широкий красный пояс выгодно подчёркивал узкую талию и разворот крепких плеч, словно отмечая его иноземное отличие от хозяев замка, но лишь усиливая природное обаяние.  В этот миг даже шелест вееров в зале затих, словно само время замедлило бег, любуясь этим странным и притягательным гостем.

Гость излучал самурайское спокойствие, а его лицо хранило сдержанную сосредоточенность.

— Кто это? — едва слышно прошептала Харуми, вмиг забыв о приличиях.

— Корейский посол, — сухо отозвалась Нацуми. Она сделала глоток зелёного чая, не отводя взгляда от чашки. — Ты что, проспала всё на свете? Отец ещё вчера предупредил, что на завтраке у даймё будет посланник из Чосона.

— К-к-корейский?! — Удивление Харуми было неподдельным: её очаровательные глаза расширились в изумлении. — А он точно кореец? — чуть громче переспросила она, но поймав осуждающий взгляд сестры, быстро прикрыла лицо веером. Теперь она провожала молодого человека влюблённым взглядом. Глазки-щёлочки, выглядывающие из-за веера, умильно сузились, и она прошептала:

— Посмотри, какой же он красивый...

Она на мгновение замолкла и, будто усомнившись, шёпотом переспросила:

— Нацуми, а ты уверена, что он кореец?

Не дожидаясь ответа, она уставилась на спину молодого посла. Внезапно бровки юной Харуми изогнулись, она нахмурилась, вспомнив о своём «прежнем» возлюбленном. Её уже давно опутала невидимая красная нить Мусуби-но-Ками, мысленно связавшая её судьбу с Масанори Такэда.

Честно говоря, она не совсем поняла объяснения Нацуми про кокоро, объединяющее сердце и разум; она лишь запомнила, что какая-то невидимая алая нить тянется от её мизинца к мизинцу возлюбленного, поэтому она часто приходила к додзё, где тренировался Масанори, и, вытянув свой изящный мизинчик, направляла его в сторону сурового самурая, словно соединяя их судьбы тончайшей алой шёлковой ниточкой.

Но этот чосонский посол... Харуми чувствовала, как другая невидимая нить Мусуби-но-Ками, привязанная к её кокоро, начала тянуться из её мизинчика в его сторону, когда Ли Ён проходил мимо. Её хара требовала спокойствия и верности долгу, но сердце предательски отзывалось на каждый шаг чужеземца.

А он своим мужественным обликом, словно невидимыми ножницами перерезал нить, тянувшуюся к прежнему сопернику, о существовании о котором ни сам молодой посол, ни неизвестный ему «соперник» не подозревали.

— А как же твоя «любовь» к Масанори? — Нацуми насмешливо вскинула бровь. Она подняла чайник и медленно, пытаясь не пролить ни капли, разлила маття. Затем опустив чайник, она подняла свою горячую чашу, прикрывая голую руку рукавом кимоно и сделав небольшой глоток, слегка поморщившись посмотрела на младшую сестру поверх горячего напитка с дымящимся маття. Она аккуратно поставила обжигающую пиалу на маленький столик и затем словно нехотя задала последний вопрос:

— И, главное, что ты будешь делать с твоими отношениями с Такэхиро, — она сделала короткую паузу, будто через силу закончила, — твоему жениху?

При упоминании Масанори, Харуми лишь плотнее прижала веер к лицу, но её «глазки-щёлочки», в которых сейчас плясали искры, мгновенно метнулись к тяжёлым дверям тясицу. Жених? Для неё это слово было сухим, как прошлогодняя солома. А вот Масанори…

Она поймала его в свои сети несколько месяцев назад. Харуми помнила тот день до мельчайших деталей: как из кабинета Такэхиро вышел тайный советник Кобаякава, расплываясь в своей масляной, слишком учтивой улыбке, а за его спиной возникла тень. Он, облечённый в чёрное кимоно с огненными колесницами клана Такэда.

В ту первую встречу Масанори даже не взглянул на неё, но Харуми, как истинная маленькая тануки, уже учуяла добычу. Его угрюмость не пугала её, а лишь раззадоривала девочку. В её воображении этот суровый самурай со шрамом уже был опутан десятком алых нитей. Она видела его почти каждое утро, и каждый раз её сердце замирало, когда он начинал движение.

А эти его шрам на щеке и хромота… В глазах любой другой юной девицы они могли бы показаться изъяном, но для Харуми она была «мужественной» музыкой. Едва заметный небольшой шрам на щеке, по которой ей так хотелось провести своими изящными пальчиками.

Она видела в этих заработанных в сражениях дефектах, в шраме и каждом укороченном, неспешном шаге Масанори историю его битв и ту самую «мрачную притягательность», перед которой её пятнадцатилетнее сердце становилось безоружным. Харуми завороженно наблюдала, как он замирает у входа со скрещёнными на груди руками, ожидая знака тайного советника: неподвижный, мощный, как грозная статуя, которую она вознамерилась оживить своей волей.

Для неё он был не просто человеком, а образом, плодом её пылкого воображения. В своих грёзах Харуми видела, как превращает такую суровую статую в послушную куклу, чьими движениями управляют лишь её тонкие пальцы или едва уловимый взмах ресниц, совсем как в запретных свитках Сайкаку.

«Послушная кукла», — пронеслось в её голове. Харуми даже на мгновение закатила свои милые узкие глазки, представляя, как этот грозный воин склоняется перед ней, ведомый лишь едва заметным движением её мизинца, к которому она мысленно уже привязала самую крепкую алую шёлковую нить.

Она медленно перевела взгляд на Такэхиро, который сидел слева, чуть впереди их отца — гэнро клана Со, Танэгавы Юкимото.

«Жених же — вот он, никуда не денется». Он казался ей вечно напряжённым, тощим, с неприятно визгливым голосом...

«О каких алых нитях тут могла идти речь? Это была не судьба, а сухая сделка», — легкомысленно подумала она, едва заметно махнув закрытым веером.

Харуми на мгновение презрительно скривила свою милую мордашку, но тут же уловила движение головы жениха: Такэхиро начал оборачиваться. В ту же секунду она сменила гнев на милость, послушно опустив взгляд и принимая вид кроткой девицы из рода Танэгава.

Она тихо вздохнула. Он, сын даймё, был для неё лишь неизбежной обязанностью, тяжким долгом, но никак не той мечтой — не тем загадочным и суровым воином, которого можно было опутать алыми шёлковыми нитями страсти.

А этот — молодой посол... По-японски красивый, высокий, с лицом, будто вырезанным из её девичьей мечты, и с какой-то неуловимой благородной таинственностью...

— Да… — прошептала она одними губами. — Благородная таинственность...

В этот миг Харуми походила на маленькую хитрую тануки из старых сказок, ту самую, что приняла облик прилежной ученицы, но стоит ей зазеваться, как из-под кимоно высунется пушистый хвост. Она замерла в своей фальшивой покорности, хотя внутри всё дрожало от любопытства.

Тем временем молодой посол прошёл через всю тясицу. Харуми провожала его неотрывным взглядом, пока он не опустился на татами рядом с Тадамасой. Но стоило её глазам скользнуть чуть дальше, как она наткнулась на внимательный, изучающий взгляд Амико-сан, сидевшей по правую сторону от мужа.

На мгновение их взгляды скрестились. Один — проницательный и оценивающий, словно взвешивающий её саму; другой — сначала на миг испуганный, но тут же ставший дерзким, по-детски вызывающим. Амико-сан смотрела спокойно, но в этой тишине Харуми почуяла предупреждение. Эта женщина видела её насквозь — и её «хвост тануки», уже готовый высунуться из-под подола опрятного кимоно, и её внезапный, вспыхнувший интерес к послу.

Харуми на секунду отвела глаза, но вместо того чтобы смутиться, Харуми лишь крепче сжала веер — её «хвост» не просто высунулся, он дерзко качнулся: она с удвоенной силой буквально вонзилась взглядом в спину Ли Ёна. Сердце забилось ещё быстрее: она понимала, что у её тайны появился опасный свидетель, девочка из-за юного возраста перепутала предупреждение с вызовом.

Она осмелилась противостоять самой Амико-сан — женщине, которая сумела обуздать даже грозного Тадамасу-сама, сидевшего рядом и, казалось, боявшегося лишний раз её разгневать.

Нацуми проследив за взглядом младшей сестрёнки и, поймав изучающе- предупреждающий взгляд Амико-сан на секунду оробела. Она, конечно, не знала о планах жены главы Пусанского вэгвана на молодого человека, но переведя взгляд на её дочь, Сору-тян, видимо начала что-то понимать. Она жёстко дёрнула Харуми за рукав кимоно и сестрёнка с явным неудовольствием перевела на неё непонимающий взгляд.

— Ты совсем сошла с ума, — зашипела Нацуми на сестрёнку, но та ничего не ответив, мотнула головой.

— Ты мне не мать, — сдавленным шёпотом огрызнулась Харуми и перевела взгляд на Такэхиро. Тот, судя по всему, привлечённый шумом, заметил невесту и рассеянно слегка кивнул ей, она же ответила жениху ехидной, но вежливой улыбкой, едва не показав язык.

В ту же секунду Такэхиро взглядом нашёл Нацуми. Их взгляды встретились, и Нацуми улыбнулась ему, но совсем иначе: тепло и открыто, со слегка извиняющимися нотками. И он, почти незаметно для окружающих, ответил ей такой же тёплой улыбкой.

Такэхиро Со был единственным сыном даймё. Он знал, что его путь — это не только путь слов, но и путь меча. С малых лет его учили держать катану, защищать честь, управлять телом и гневом. Но, в отличие от других юношей, рвущихся в бой, он тянулся к другому — к тишине, к наблюдению, к пониманию. Он учился слушать и слышать. Стремился постичь прежде, чем судить. Понять — прежде, чем рубить и всё чаще ловил себя на мысли: слово может быть не менее опасным, чем удар.

Однако, он не обманывался. В нужный момент ему придётся встать с катаной в руке и тогда все отложенные сомнения обрушатся, как шквал. Потому что власть не передают – её оспаривают и отвоёвывают – никто не отдаёт её просто так.

Такэхиро не был мастером катаны. Он был тем, кто мог вдохновенно исполнить ката — пластично, красиво, почти как танец. Нацуми, наблюдая за его движениями, не раз ловила себя на том, что в этих формах больше поэзии, чем угрозы.

Иногда, отрабатывая ката в саду, он замечал, как Нацуми украдкой смотрит на него из-под навеса. Она думала, он не замечает, но он видел, как её глаза следили за каждым его движением, сдержанно, но внимательно. С тихим восхищением и настоящим интересом. И хотя в её взгляде не было обычного девичьего восторга, но было скрытое очарование к тому, как Такэхиро владеет катаной.

Это напоминало молодой девушке, как сын даймё пишет иероглифы в стиле хитофудэ: короткая пауза... и затем молниеносный удар или защита с выпадом, словно в этой стремительной манере и рождается иероглиф на одном дыхании.

Потому что суть хитофудэ — это создание рисунка или иероглифа в одном едином порыве, в состоянии единения мысли, тела и кисти. Хитофудэ — это не про скорость, а про целостность и плавность мазка, который отражает дыхание и состояние духа мастера. Это искусство, в котором важна не только техника, но и внутренняя собранность, ведь каждый мазок — это выражение мгновения по дзэн: «здесь и сейчас».

Она никогда не делала комплиментов вслух, не хвалила его громко, а оставалась на додзё до окончания тренировки Такэхиро. Иногда, после особенно удачного движения, он не слышал её дыхания: она, стоя в своём укрытии, чуть задерживала дыхание, а затем едва уловимый звук её дыхания, будто она про себя отмечала выполненный им элемент ката: «Да, это было красиво».

Такэхиро нравилось это молчаливое признание. Оно, конечно, тешило его самолюбие, но это её невидимое присутствие — оно успокаивало его. Ему не нужно было притворяться перед ней. Он чувствовал себя… настоящим — не наследником, не сыном даймё, а просто юношей, который хочет, чтобы его поняли.

К сожалению, он сам ясно понимал, если придётся отстаивать право быть даймё с катаной в руке — у него нет шансов против молодого корейского посла.

Такие невесёлые мысли всё чаще одолевали Такэхиро с тех пор, как на Цусиме появился этот Ли Ён. Ему уже донесли, что вчера после позднего ужина, его отец уже признал молодого человека и сегодняшняя утренняя встреча была лишь поводом Со Нагаёси официально представить его, корейского посла, членом клана.

Что больше всего бесило Такэхиро, так это то, что он, его отец, даймё клана Со, говорил о нём сдержанно, но уважительно, называя его Ли Ён-доно. Наследник чувствовал себя оскорблённым, ему казалось, что тон и обращение его отца к этому корейскому послу были не случайностью. В нём звучал тон, которым обычно упоминают равного, а не подчинённого. Такэхиро всё «понимал»: отец не просто благосклонен к корейскому послу, сыну, как с его точки зрения, несправедливо наказанных родителей — он, возможно, рассматривает Ли Ёна как будущего преемника. Не его, собственного сына, а этого чужака. Это было неприятно и даже больно.

Такэхиро видел, как смотрят на Ли Ёна другие — высокий, уверенный, с по-японски благородным лицом. А ещё… катана. После нападения на госэну Тадамасы, все, кто присутствовал при той морской битве, только и говорили, как он владеет ей — точно, резко, с невозмутимым спокойствием. Вспоминали, как он использовал технику «цки», как будто его готовили лучшие самураи Ямато, а он не был чужаком и простым посланцем из-за моря.

Харуми... В мыслях Такэхиро, её образ всплыл неожиданно. Та, кого предложили ему в жёны. Он не мог отрицать, что она юна и красива: нежный овал лица, живой взгляд, лёгкая грация в движениях и дерзкий, почти мальчишеский нрав. Она говорила, не подбирая слов и сначала в этом её поведении он видел в ней свободу. Она не пыталась ему понравиться, не искала его одобрения, она вела себя не так, как традиционно ведут себя невесты со своими женихами. Позднее, он начал замечать, как холодно она на него смотрит, как морщится от его голоса стоит ему заговорить. И в то же время, он отмечал: стоило появиться старшему самураю, Масанори, её взгляд смягчался, а в глазах появлялись озорные искорки и всё это, конечно, его, как мужчину задевало.

Такэхиро пытался не смотреть на шедшего к нему корейского посла, предпочитая смотреть прямо перед собой. Напротив него разместилась внушительная фигура Тадамасы, который склонился над своей миниатюрной женой, видимо прислушиваясь к её словам. Молодой преемник старался не смотреть в сторону невесты, но всё же невольно проследил взгляд Амико-сан в сторону Харуми и Такэхиро не смог не заметить, каким взглядом Харуми провожала корейского посла: в её глазах он увидел живой интерес и нотки обожания к проходящему по тясицу Ли Ёну, кстати точно такие же, какие он видел, когда она смотрела на Масанори.

А, вот Нацуми... Тихая. Сдержанная. Внимательная. Рядом с ней ему не нужно было притворяться. Её молчание — было не просто пустой тишиной, а её личным выбором. Такэхиро признавал, что его голос был неприятным для слуха, видя как не только Харуми, но и другие самураи старались побыстрее закончить беседу или покинуть помещение, кроме Нацуми.

Казалось она каким-то необычным способом, могла не обращать внимание на визгливые интонации в его голосе и внимательно слушать его. Она словно внутренне отсекала неприятный шум и получая лишь информацию, и он ценил это в ней. С ней было спокойно. Уютно. И в ней, а не в юной Харуми он видел не только союзницу и соратницу, но и женщину, а может быть будущую супругу.

Он действительно не понимал, как такое вообще могло быть: Харуми и Нацуми, были похожи друг на друга, как две капли воды, но рядом с младшей сестрой несмотря на её живость, сердце молчало, а со старшей он мог быть собой.

Брак всегда был вопросом большой политики, и девушки рода Танэгава идеально вписывались в её сухие формулы: честь, безупречное происхождение, верность до последнего вздоха. Согласие самого Танэгавы-сама было лишь красивой обёрткой на сделке, которую уже скрепили кивками его отец и тайный советник. В договоре значилось «одна из дочерей», но старый «тэнгу» выбрал Харуми. Почему? Этот вопрос занозой сидел в уме Такэхиро, не давая сосредоточиться.

Его размышления прервал голос отца — глубокий, спокойный, уважительный:

— С какими ожиданиями вы прибыли сюда, Ли Ён-доно? Не как посол, а как человек?

Такэхиро внутренне вздрогнул. Это «-доно», брошенное чужаку, обожгло его сильнее, чем горячий чай. Он почувствовал, как мир вокруг начал сжиматься до размеров чайной комнаты, превращаясь в арену. Справа застыл Кобаякава — его длинные, костлявые пальцы-когти нервно впились в шёлк хакамы, а глаза вспыхнули холодным азартом. Советник явно наслаждался этой тишиной, как ворона наслаждается видом будущей добычи и возможностью полакомиться ею.

Такэхиро не выдержал. Раздражение и гнев на поведение невесты, копившийся неделями, вырвался наружу ломким, почти визгливым криком:

— Я сын даймё, Такэхиро Со-доно!

Он сам испугался своего голоса, но остановиться уже не мог. Он видел растерянный взгляд Нацуми, чувствовал, как Амико-сан удивлённо вскинула брови, но сейчас он любовался своим «величием». Ему казалось, что в этот миг он — точная копия отца, несокрушимый наследник, защищающий чистоту клана.

— Я слышал, вы стали частью нашего дома, — Такэхиро выплюнул слова с нескрываемым превосходством, — но быть в клане Со — значит подчиняться.

Солнце, золотившее циновки всё утро, не по-осеннему ярким, но холодным светом, в этот миг померкло, скрывшись за набежавшей тучей. Тень мгновенно заполнила тясицу, сделав воздух тяжёлым и вязким, как дёготь.

Ли Ён, вместо того чтобы покорно склонить голову, перевёл спокойный взгляд на Тадамасу, словно ища подтверждения адекватности происходящего. В этом молчаливом вопросе в глазах корейского посла читалось:

«Неужели это и есть ваш будущий господин?»

В конце концов для него это было «хамством»: уважительное обращение отца к корейцу, перевод взгляда с него, наследника, на подчинённого и это негласное сомнение — всё эти действия стали теми искрами, от которых мгновенно вспыхнуло пламя его копившегося раздражения.

— Смотрите на меня, когда я говорю! — Такэхиро сорвался на визг, подавшись вперёд. — Я тот, кого вы будете слушать в будущем! Запомните это!

Он ждал испуга, ждал оправданий. Но Ли Ён лишь почтительно и медленно поклонился. Этот безупречный, тихий поклон был страшнее любого оскорбления — для всех находящихся в тясицу он подчёркивал мелочность Такэхиро.

Наследник почувствовал, как по комнате прошёл ледяной сквозняк. Он увидел, как идеально прямо расправляется спина Амико-сан, как пальцы её коснулись боевого тэссэна. Харуми полностью закрыла лицо шёлковым рукавом своего кимоно, а Нацуми… его верная, тихая Нацуми лишь прижала веер к губам. В этом жесте не было восхищения его силой — в нём застыла немая мольба:

«Остановись, ты губишь себя!»

К счастью для Такэхиро, ситуацию разрядил Тадамаса. Заметив, что Кобаякава уже набрал воздуха, чтобы задать свой ядовитый вопрос, он неуловимым движением сместил черты лица, пытаясь подсказать Ли Ёну имя тайного советника:

— Кобаякава Харунобу... — громкий прерывистый шёпот услышал не только корейский посол, но и все присутствующие в тясицу.

В мгновение ока перед даймё и сидевшими напротив высшими членами клана возникла живое подобие лица «тэнгу-клана» — Танэгавы Юкимото. И наследник, секунду назад визжавший на посла, глядя на эту гротескную мимику грозного главы Пусанского офиса, не выдержал и по-мальчишески прыснул в кулак.

В тот же миг солнце вновь прорвалось сквозь тучи, заливая чайный домик ярким золотом. Напряжение, давившее на плечи, лопнуло. Улыбнулся даймё, заулыбалась верхушка клана, и даже суровый Со Хиротада, зачем-то сведя глаза к переносице, прикрывая лицо рукой, тихо рассмеялся.

Нацуми улыбнулась. Ей, привыкшей к серьёзности взрослых, было забавно видеть, как Тадамаса одним движением буквально каким-то образом смог сместить черты своего лица на одну сторону, став удивительно похожим на её отца.

В зале чайного домика от этого поступка главы Пусанского вэгвана атмосфера стала по тёплому домашняя. Все присутствующие, включая её мать и Харуми, улыбаясь закрылись веерами. Нацуми, тоже раскрыв веер смотрела на Такэхиро. Наследник, который секунду назад злобно визжал на корейского посла, сейчас смеялся — открыто, по-детски, уже не пытаясь спрятаться за маской будущего правителя.

Она одна понимала истинную природу его недавнего срыва. В этом крике выплеснулось всё: и досада на легкомысленную Харуми, чьи влюблённые взгляды на Масанори и посла были видны всем; и горькая обида на собственного отца. Со Нагаёси, сам того не желая, нанёс сыну удар в самое сердце, назвав Ли Ёна «-доно». В этом уважительном обращении Такэхиро услышал приговор: отец видит в чужаке с безупречной японской внешностью и статью самурая того преемника, которого не смог разглядеть в собственном сыне.

Нацуми видела: Такэхиро сражался не с послом, а выплёскивал накопившуюся обиду, а здесь в тясицу отчаянно пытался показать отцу, что он его сын, унаследовавший семейные черты — его единственный наследник и что его голос уже имеет значение.

Но сейчас, что-то вновь происходило там, где сидел даймё. Она перевела взгляд на тайного советника, Кобаякаву Харунобу. Он обращался к Ли Ёну и задавал ему какой-то вопрос. Нацуми видела, что тайный советник недолюбливает её и избегает. Впрочем, она тоже недолюбливала его взаимно и даже не из-за того, что тот делал постоянные комплименты Харуми и намеренно создавал младшей сестре образ «удобной», но немного взбалмошной юной невесты, а тем, что он напрямую связывал её с матерью, которую привык покупать дорогими безделушками, словно покорную куклу.

Нацуми взглянула на свою мать, Юи. Та была взрослой женщиной, с лица которой до сих пор не сползало капризно-детское выражение лица, которое Нацуми очень хорошо знала с детства. Именно с таким выражением лица она обычно устраивала скандалы их отцу на пустом месте: например, за то, что, по её мнению, тот подарил ей «неправильный подарок, потому что у жены Со Хиротады такое уже было».

Она перевела взгляд на Харуми, на лице которой всё чаще проступали те же капризные черты. И, если Нацуми это видела, то Кобаякава, этот знаток человеческих слабостей, и подавно.

Она вновь взглянула на Кобаякаву. Сейчас, в своём чёрном кимоно с серебристым моном, он пугающе напоминал хищную птицу, зависшую над корейским послом. Но Ли Ён не дрогнул. Вместо того чтобы ответить советнику, он — едва заметным, но четким движением — обратился к самому даймё, испрашивая дозволения говорить.

Это было изящное унижение. Харунобу застыл, и Нацуми увидела, как на его лице заиграли желваки. Амико-сан, сидевшая рядом, на мгновение скрыла лицо веером — Нацуми готова была поклясться, что за шёлком спряталась торжествующая улыбка. Она понимала: Кобаякава проиграл этот раунд в глазах всех присутствующих.

Нацуми перевела дыхание, чувствуя, как вместе с напряжённой тишиной в чайную комнату возвращается прежнее тягостное напряжение, которое точно не уйдёт с корейским послом и уж точно не принесёт ей покоя. Мысли её вновь вернулись к младшей сестрёнке. Нацуми посмотрела на Харуми с внезапным приливом любви и щемящей жалости.

«Харуми снова влюбилась, — горько подумала Нацуми, глядя, как сестра буквально ведет счет взглядам Ли Ёна в сторону Сору-тян. — Как всегда — слишком быстро, слишком яростно».

Она знала, что эта легкомысленность Харуми — лишь фасад, за которым прячется неукротимая энергия, способная разрушить их обеих. Такой же фасад сдержанности и холодности, какой она выстроила для себя

Теперь Нацуми была уверена: им нужен союзник. Но глядя на Амико-сан, она ощутила холодный укол тревоги. А что, если великая Амико-сан уже ведет свою игру? Что, если её план — выдать Сору-тян за Такэхиро? Тогда они с Харуми окажутся лишь ненужными камнями в разыгрываемой ею игре Го, которые первыми уберут с гобана — доски или, если быть точнее Амико-сан решит их судьбу так, что они с сестрёнкой уже никогда не вернутся в замок Канэйси. Нацуми медленно спрятала ладони в рукава, пытаясь унять эту внезапную дрожь.

Голос даймё, завершающий завтрак, прервал её тревожные размышления. Все взгляды были прикованы к Ли Ёну: он вежливо поклонился и в сопровождении Хаято Такэда направился к выходу.

Но Нацуми смотрела на Такэхиро. Тот провожал посла привычным, по-детски обиженным взором. Однако, переведя взгляд на тайного советника, она на мгновение замерла. В глазах Харунобу плескался страх — не тот светский испуг перед потерей лица, а тщательно скрываемый, первобытный, почти животный ужас. Нацуми нахмурилась, задумчиво постукивая кончиком веера по губам. Никогда прежде она не видела Кобаякаву таким. Этот страх застыл в его зрачках с той самой секунды, как корейский посол переступил порог, и не исчез даже теперь.

Она вновь посмотрела на Амико-сан.

«Риск огромен, — подумала Нацуми, изучая спокойное лицо хозяйки Пусанского вэгвана, — но только она может нам помочь».

Почувствовав на себе взгляд Харуми, Нацуми мягко накрыла ладонь сестрёнки своей рукой. Харуми, словно прочитав немую решимость в глазах старшей, вдруг светло улыбнулась, без слов доверяя свою судьбу в её руки.

— Матушка, — тихо позвала Нацуми, когда Юи, капризно поджав губы, тоже начала собираться. — Нам с Харуми нужно встретиться с Амико-сан…

Юи только отмахнулась веером — ей было всё равно, чем заняты дочери, лишь бы те не мешали её собственным раздумьям о том, что надеть к вечернему чаепитию. Она выплыла из чайного домика, оставив после себя шлейф дорогих благовоний — тех самых, что когда-то привёз Кобаякава. Этот сладковатый, душный аромат ещё долго висел в воздухе, напоминая о невидимых нитях, которыми советник опутал их дом.