Глава 37. Дипломатия клана Со

Ночь прошла в зыбком полусне. Ли Ён снова видел мать, но её лицо тонуло в густом тумане. Он рвался к ней, но чем быстрее бежал, тем стремительнее таял её силуэт, пока не растворился в предрассветной серости.

Он проснулся, сжимая в кулаке кулон. Металл обжигал ладонь, а кожаный шнур впился в шею. В слабом свете, пробивающемся сквозь рисовую бумагу окон, Ли Ён сел, стряхивая липкий осадок тревоги.

«Не позволяй утру одолеть тебя. Желчь станет твоей спутницей на весь день», —всплыли в памяти слова Чун Су. Сегодня это наставление ощущалось особенно уместным после тяжёлого, удушающего сна.

Ли Ён быстро поднялся на ноги и взглянул на кулон: с одной стороны - мугунхва, с другой —сакура. Два мира, столкнувшиеся в его крови, смысл которых всё ещё ускользал от него.

Стук в дверь прервал мысли.

На пороге стоял вчерашний поздний посетитель — юный самурай Хаято Такэда. Он был одет в тёмно-синее кимоно с накинутым сверху чёрным хаори, на котором были вышиты моны клана Такэда —такэда-биси.

Вид у юноши был неважный. Он не спал всю ночь, разрываясь между желанием немедленно рассказать старшему брату о подслушанном разговоре и приказом даймё защищать корейского посла. Но именно в этом и заключалась главная мука.

Да, он услышал достаточно, чтобы понять: Кобаякава — предатель, мечтающий занять место даймё. Но тайный советник был покровителем его старшего брата.

Хаято знал это слишком хорошо.

Масанори не раз хвастался, что скоро их жизнь изменится, что в клане для него уже готовят достойный пост. И всякий раз намекал на некоего благородного человека, занимающего высокое положение. Хаято не сомневался, о ком идёт речь.

Но если он сейчас пойдёт к брату, придётся признать и другое: даймё вовсе не так прост, как кажется. Он не сидит сложа руки —он выжидает. Более того, ждёт появления каких-то настоящих игроков.

Так и не приняв решения, Хаято промучился всю ночь, прикорнув лишь на рассвете. Низкий удар тяжёлого колокола бонсё, установленного в дзиндзя —синтоистском храме замка Канэйси, заставил его разлепить отяжелевшие веки, а раскатистый гул тайко окончательно прогнал остатки сна.

Сейчас Хаято старался держаться уверенно, но всякий раз отводил глаза, когда Ли Ён пытался заглянуть в них. Почтительно поклонившись, он пригласил Ли Ёна пройти с ним на завтрак в тясицу — чайный домик даймё и, казалось, облегчённо вздохнул, понимая, что ему придётся идти впереди.

Проходя по тясицу вглубь павильона, Ли Ён кожей чувствовал на себе мимолётные оценивающие взгляды. Он прекрасно знал: строгий протокол Эдо не допускал присутствия женщин на официальном приёме посла хотя бы из соображений безопасности. Но здесь, в Канэйси, Нагаёси Со явно вёл свою игру.

После вчерашней тёплой, почти домашней беседы с двоюродным дедом Ли Ён не ожидал этого, но понимал значение подобного жеста. Пригласив всех членов семьи в чайный домик, даймё без слов давал понять каждому присутствующему: перед ними не просто голос короля Чосона и иностранный делегат, а гость, допущенный в самое сердце дома. Полноправный член клана Со, чьё появление должно изменить расстановку сил в этих стенах.

Проходя вглубь тясицу, Ли Ён вдруг ощутил на себе чей-то пристальный взгляд —почти осязаемый, словно лёгкое прикосновение, ласкающее кожу лица. Не поворачивая головы, он уловил боковым зрением группу молодых японок, изящно сидящих у одного из низких столиков. Одна из них, самая юная, наблюдала за ним из-под опущенных ресниц с тем утончённым искусством, которое лишь кажется скромностью, а на деле скрывает живой интерес.

Другая женщина, ещё не утратившая былой красоты, вероятно, была их матерью. Ли Ён отметил, что она была моложе Амико-сан, которая сидела с капризно поджатыми губами, надменно разглядывая присутствующих. Её увядающая красота делала манеры излишне напыщенными, а рядом сидели две юные девушки — на первый взгляд, похожие как две капли воды.

Не замедляя шага, внимательный взгляд Ли Ёна быстро уловил едва заметную разницу. Та из «близняшек», что казалась старше, словно куталась в ауру безупречной скромности. Она сидела с идеально прямой спиной и время от времени бросала на сестру строгие, но почти материнские взгляды, призывая ту к порядку.

Вторая, та, из-за которой взгляд молодого посла невольно задержался на их столике, выглядела заметно моложе; она смотрела на Ли Ёна из-под опущенных ресниц уже не с показной скромностью, а почти дерзко - с лукавым прищуром, в котором читался немой, по-детски незрелый вызов, будто ей было просто любопытно, выдержит ли чужеземный посол этот роковой взгляд юной красавицы и не бросится ли к ней, не дойдя до даймё.

Ли Ён едва заметно улыбнулся своим мыслям. После ночи, полной тревоги и тяжёлых предчувствий, этот смелый, живой взгляд неожиданно показался ему глотком свежего воздуха. В нём не было ни фальши, ни придворной холодности —лишь искреннее любопытство и скрытая игра.

Он машинально отметил, что девушка красива, а за её спиной, немного в тени, сидела сестра — поразительно похожая, но, по его мнению, старше и с другим выражением лица: более спокойным, рассудительным, даже несколько материнским.

«Сёстры-близняшки? Узнаю позже», — решил он.

Лишь на одно мгновение Ли Ён перевёл взгляд на Амико-сан. Она сидела рядом со своим огромным мужем, но молодой человек заметил, как её изящные пальчики чуть сильнее сжали ручку веера. Лицо её по-прежнему сохраняло безупречную невозмутимость, но едва заметно приподнятая бровь и холодный взгляд, брошенный в сторону столика с девушками, были достаточно красноречивы, чтобы понять: обольстительный взгляд юной красавицы уже был замечен и оценён.

Юная красавица, словно почувствовав на себе ледяное прикосновение чужого взгляда, на мгновение опустила ресницы. Но уже в следующую секунду уголки её губ едва заметно дрогнули в тени улыбки, будто немой укор Амико-сан лишь раззадорил её. Она тем же взглядом малолетней обольстительницы с утроенной силой стала пожирать его удаляющуюся фигуру, уже не скрывая вызова, брошенного ею Амико-сан. К счастью, Ли Ён этого уже не видел он уже подходил к даймё.

— Ли Ён-доно, присаживайтесь, — голос Нагаёси Со прервал его наблюдения.

Завтрак проходил в абсолютной тишине, прерываемой лишь тихим стуком иваибаси — праздничных деревянных палочек. Лишь когда чаши опустели, даймё спросил:

— С какими ожиданиями вы прибыли сюда, Ли Ён-доно? Не как посол, а как человек?

— Со-доно, — он низко поклонился, — как человек, я надеюсь на понимание, — Ли Ён выдержал паузу, сначала глядя прямо в глаза хозяину, но затем быстро отвёл взгляд, но не вниз, а к груди даймё, — а как посланник — я стремлюсь к доверию.

В тясицу повисла тягостная, напряжённая, давящая тишина. Ли Ёну это напомнило вчерашнее неприятное, липкое ощущение после позднего ужина. Молодой посол видел, как неприязненный взгляд одного из старших членов клана буквально впился в него, будто наслаждаясь наступившей тишиной.

Внезапно молчание в тясицу разрезал голос — резкий, неприятный. Ли Ён краем глаза заметил, как тот самый старший член клана, ещё мгновение назад смотревший на него с неприязнью, не смог сдержаться и досадливо опустил голову, отведя взгляд.

— Я сын даймё, Такэхиро Со-доно, — он бросил быстрый, торжествующий взгляд на отца, не в поиске одобрения, а словно утверждая своё право говорить. — Я слышал, вы теперь стали частью нашего клана, — Такэхиро смотрел на Ли Ёна с нескрываемой насмешкой, — но быть в клане Со — значит подчиняться.

Ли Ён почувствовал, как изменилась атмосфера в чайной комнате. Он заметил, как Тадамаса едва заметно приосанился и попытался незаметно указать сначала на мон даймё, затем на мон говорящего. Но молодой посол не успел сопоставить их узоры, как вновь прозвучал резкий голос:

— Смотрите на меня, когда я говорю! — Такэхиро взвизгнул.

Ли Ён спокойно перевёл взгляд на юношу.

— Я тот, кого вы будете слушать в будущем! Запомните это! — молодой наследник словно накачивал сам себя, пытаясь казаться значительнее, не понимая, что со стороны он выглядит слабым, неуверенным юношей.

Даймё нахмурился, но промолчал, давая Ли Ёну возможность ответить самому.

— Такэхиро Со-доно, — Ли Ён спокойно выдержал взгляд юноши, и голос его стал стальным, — я прибыл как представитель Чосона. Если я принят в клан, мой долг — сделать так, чтобы имя Со произносили с уважением во всём Ямато, а не только внутри этих стен. Я предлагаю решение, которое укрепит наш дом, а не просто покорность.

Он замолчал, чувствуя, незримую поддержку Амико-сан словно удерживает равновесие сцены — её вчерашний урок оказался точнее любых слов. И в этот момент он сделал выбор: дипломатия, а не конфуцианская идея идеального мира.

В разговор мягко, но с хищной уверенностью, словно почуяв лёгкую добычу, попытался вступить тот самый чиновник. Тот, который прежде сверлил Ли Ёна неприязненно-презрительным взглядом. Его высокомерное лицо, высеченное из камня, не выражало эмоций, и лишь тонкие пальцы с длинными, похожими на когти ногтями, напряжённо сжимали шёлк хакамы, выдавая внутреннее кипение.

Ли Ёну он напоминал каракасу — «мусорную ворону», которая выжидала момент, чтобы при всех морально уничтожить заезжего «доно».

Тайный советник уже вскинул руку, готовясь нанести словесный удар, как вдруг Ли Ён услышал громкий, прерывистый шёпот Тадамасы:

— Кобаякава Харунобу...

Ли Ён едва сдержал улыбку. Лицо Тадамасы в этот миг стало точной копией старой гравюры Куниёси: все его черты — от кустистых бровей до нервно поджатых губ — словно съехали на одну сторону, застыв в нелепой и гротескной гримасе.

Казалось, художник в порыве чувств забыл, как рисовать профиль, и просто сдвинул всё лицо Тадамасы в сторону Ли Ёна. Теперь молодому послу стоило огромных усилий сохранить маску невозмутимости и не рассмеяться в самый неподходящий момент и не уронить честь посла Чосон.

Зато напротив происходило настоящее представление. Даймё, Со Нагаёси, сидевший прямо перед Тадамасой и отлично видевший, как у того перекосилось лицо — брови и губы слились в одну линию, а глаза так сместились в сторону Ли Ёна, что, казалось, вот-вот соскользнут с лица, — усмехнулся себе в усы, не произнеся ни слова.

Рядом с ним его сын, юный Такэхиро, прыснул по-мальчишески. То, что происходило с Тадамасой, нарушало строгий дипломатический этикет и больше походило на тэнгу-подобное превращение: казалось, в него вселились парочка буйных духов — «они», не меньше.

Такэхиро даже слегка откинулся назад, чтобы получше рассмотреть «нового» Тадамасу, и как раз в этот момент его взгляд наткнулся на настоящего «тэнгу клана» — гэнро Танэгаву Юкимото, сидевшего слева от даймё, но чуть позади. Юноша прыснул снова, теперь уже не сдерживаясь.

Гэнро каркнул сухо, будто приветствуя собрата, и также, как и остальные члены клана, он мелко подёргивался от смеха, и, подняв правую руку в вялом, почти театральном «приветственном» жесте.

Позади него, в тени, сохраняя безмолвие, сидел Со Хиротада — вечно угрюмый старший советник клана Со, с лицом неподвижным, как древняя маска. Но, даже он не выдержал. Сначала взглянул на «тэнгубодобное» лицо Тадамасы, улыбнулся. Затем перевёл взгляд на лицо гэнро-тэнгу клана, словно сравнивая их лица — улыбнулся ещё шире. Он слегка наклонил голову, попытался незаметно свести свои глаза к переносице, затм встряхнул голоыой и кивнул, словно признавая: даже если количество тэнгу увеличивается, без угрозы для клана — приемлимо.

Только Кобаякава Харунобу, о ком говорил глава Пусанского вэгвана, сузил глаза, едва растянув уголки губ в подобие улыбки, однако в его глазах пылал яростный огонь. Было видно, что он был взбешён выходкой Тадамасы, но, он избегал встречаться с ним взглядом. Он ещё больше выпрямил спину, сев в идеальную позу сэйдза. Его вновь выдавали пальцы: тонкие, как когти хищника, скомкали шёлк на коленях.

— Ли Ён-доно, — наконец раздался голос Кобаякавы Харунобу. Несмотря на его хищный «вороний» вид он прозвучал мягко, почти учтиво, но в этой учтивости угадывались стальные нотки, — если интересы Чосона и дома Со однажды разойдутся, чьей воле вы последуете?

Ли Ён медленно повернул голову в сторону тайного советника, показывая тому, что вопрос им был услышан. Затем, выдержав короткую паузу, перевёл взгляд на Со Нагаёси.

— Там, где мудрость дома Со укрепляет мир между нашими берегами, воля Чосона и воля вашего дома не должны становиться врагами.

Молодой посол переводя взгляд на даймё заметил, как глаза тайного советника начинают наливаться кровью. Ли Ён вспомнил вчерашние слова Амико, что Кобаякава уже перестал скрывать свои намерения и сейчас его злость была связана с тем, что он, корейский посол перевёл взгляд на даймё и отвечал именно ему на вопрос тайного советника.

— За мир всегда приходится платить. Иногда — кровью и честью, — голос Кобаякавы был холодным, как лед в ручье. — Какие жертвы готовы принести ваши земляки?

Ловушка. Ли Ён почувствовал, как время замедлилось. Харунобу явно уже пообещал корейскую дань другим кланам и теперь злился, что сделка срывается.

— Кобаякава-сама, — Ли Ён склонил голову, — в Чосоне говорят: «Не убивай курицу, несущую золотые яйца». В Ямато говорят так же: «Не руби золотое дерево». Мой проект договора учитывает интересы прежде всего клана Со, а не тех, кто хочет нажиться на чужом саду.

В глазах Харунобу мелькнул страх, смешанный с презрением.

— Довольно, — голос Нагаёси Со оборвал спор. — Наш гость дал достойные ответы. Я верю ему.

Завтрак был окончен. Харунобу молча отложил палочки, Такэхиро потупился, но в его взгляде затаилась ядовитая злоба.

— Жду вас в Час Козы, Ли Ён-доно, — бросил даймё, поднимаясь.

Ли Ён выходил из павильона, кожей ощущая два взгляда. Один — холодный расчёт хищника Кобаякавы. Другой — иррациональная, жгучая ненависть Такэхиро. И именно эта ненависть юного наследника тревожила его больше всего. Потому что логику врага можно просчитать, а обиду балованного ребёнка — никогда.

— Как человек, я надеюсь на понимание, а как посланник — стремлюсь к доверию.

Нагаёси кивнул почти незаметно. В его взгляде оставалось внимание, но исчезла настороженность.— Благие намерения… Надеюсь, они не окажутся тщетны.

В разговор мягко, но с хищной уверенностью, словно ястреб, спустившийся с карниза, вступил неизвестный чиновник. Его лицо, застывшее, будто высеченное из камня, не выражало ни эмоций, ни намерений — только холодное, почти равнодушное наблюдение.

Дорогая ткань кимоно с редким моном — сложным, похожим на лунный цветок, распустившийся на крови — указывала на его высокий ранг. Он сидел по левую руку от даймё, в тени, как и положено человеку его звания.

Рядом, чуть позади, сидел юноша с живыми глазами. Всё в нём — осанка, черты лица, манера держать подбородок — выдавало родство с даймё. Вероятно, это был его единственный сын — и, возможно, будущий хозяин этих стен.

— Кобаякава Харунобу, — одними губами прошептал Тадамаса, чуть повернув голову к Ли Ёну, не сводя глаз с тайного советника. Каждое движение было, словно определено положением о статусе собеседника – не низко, а ровно настолько, чтобы признать присутствие, но не равенство.

Ли Ён с трудом сдержал улыбку: перекосившееся лицо Тадамасы, в котором смешались недовольство, удивление и плохо скрытая досада, показалось ему почти комичным. Но внешне он оставался спокойным — маска уравновешенного посла не дрогнула ни на мгновение.

Зато напротив происходило настоящее представление. Даймё, Нагаёси Со, сидевший прямо перед Тадамасой и отлично видевший, как у того перекосилось лицо — брови и губы слились в одну линию, а глаза так сместились в сторону Ли Ёна, что, казалось, вот-вот соскользнут с лица, — усмехнулся себе в усы, не произнеся ни слова.

Рядом с ним его сын, юный Такэхиро, прыснул по-мальчишески. То, что происходило с Тадамасой, нарушало строгий дипломатический этикет и больше походило на тэнгу-подобное превращение: казалось, в него вселились парочка буйных духов — «они», не меньше.

Такэхиро даже слегка откинулся назад, чтобы получше рассмотреть «нового» Тадамасу, и как раз в этот момент его взгляд наткнулся на настоящего «тэнгу клана» — гэнро Танэгаву Юкимото, сидевшего слева от даймё, но чуть позади. Юноша прыснул снова, теперь уже не сдерживаясь.

Гэнро каркнул сухо, будто приветствуя собрата, и даже, мелко подёргиваясь от смеха, поднял правую руку в вялом, почти театральном «приветственном» жесте.

Позади него, в тени, сохранял безмолвие, Со Хиротада — вечно угрюмый старший советник клана Со, с лицом неподвижным, как древняя маска. Но, даже он не выдержал. Молча, без эмоций, он перевёл взгляд вперёд — на гэнро-тэнгу — и медленно кивнул, словно признавая: если количество тэнгу увеличивается, но угрозы клану не несёт — переживём.

Тем временем перед Ли Ёном выпрямился на коленях мужчина с прямой спиной и лицом, будто высеченным из камня — тонким, аристократическим, холодным. Его пальцы — изящные и тонкие, словно когти хищной птицы, но за этими когтями скрывался дикий пёс — голодный, хитрый и готовый к прыжку.

Он выглядел намного моложе даймё, но, судя по осанке, был почти на голову выше. Не желая выделяться, Кобаякава склонял голову. Однако каждый раз, когда задавал вопрос, выпрямлялся — будто проверяя вес своих слов… и реакцию собеседника.

Когда Ли Ён случайно поймал взгляд тайного советника, смотрящего на Тадамасу, во взгляде на миг мелькнула тревога. Улыбка, тронувшая уголки губ, была хищной, но неуверенной, как у зверя, явившегося на пир, где он сам может стать частью этой трапезы.

Кобаякава Харунобу, тот, кого даже даймё, молодой посол это отметил, слушал внимательно, посмотрел на Ли Ёна. Получив одобрительный кивок от главы клана, он произнёс:

— За мир и доверие всегда приходится платить. Иногда — слишком высокую цену. — Он слегка наклонился вперёд. — Какие жертвы готовы принести ваши земляки?

В этом вопросе таилась ловушка, и Ли Ён сразу это почувствовал. Судя по всему, результаты переговоров и отказ увеличить дань уже дошли до тайного советника. Молодой посол вспомнил, что вчера, после ужина, когда он беседовал с даймё, Тадамаса и Амико-сан разговаривали с Кобаякавой. Он перевёл взгляд на даймё и, поклонившись, спокойно произнёс:

— Если Нагаёси-сама позволит, я отвечу…

Даймё едва заметно кивнул, и тогда Ли Ён повернулся к Харунобу:— Благодарю за вопрос, господин тайный советник. Отвечу так: только те жертвы, что не унижают нашу честь и не губят будущее.

Харунобу слегка качнул головой:— Красивые слова. Надеюсь, ваш король думает так же.

Тон становился всё острее. Советник продолжил, словно испытывая лезвие:— Что важнее для дома: традиции или гибкость?— Традиции, Кобаякава-сама, — ответ прозвучал без колебаний.

На миг в лице Харунобу мелькнуло раздражение, но он тут же скрыл его за вежливой полуулыбкой:— Даже традиции нуждаются в переосмыслении. Вы, как дипломат, это понимаете.— Лишь в пределах, сохраняющих суть, — спокойно ответил Ли Ён. — Без корней перемены становятся хаосом.— Гладкие слова, господин Ли Ён, — усмехнулся Харунобу. — А что вы скажете тем, кто стремится навязать свои корни чужому саду?

Теперь удар был прямым, но Ли Ён не отвёл взгляда и, сохранив вежливый тон, поклонился:— Каждый сад уникален. Простите, господин тайный советник, но я не садовник и не сажаю деревья на чужой земле. Я — дипломат, а потому ищу тропу между корнями, чтобы не вырвать ни одно из них.

Он сделал короткую паузу и добавил, чуть тише, но яснее:— Бамбук гнётся, но не ломается. Я верю, что наши корни могут переплестись, не подавляя друг друга.

Тайный советник смотрел на него долго — слишком долго для обычного вопроса. Это был не взгляд собеседника, а пристальный прицел воина, вымеряющего момент удара.

Кобаякава сидел, будто высеченный из камня, но в этом молчании чувствовалась угроза — не прямая, но ощутимая. Потом он медленно кивнул. Не в знак согласия, нет, скорее, в знак того, что запомнил не ответ, а уверенность, с которой он был произнесён.— Господин посол, вы срываете наши договорённости по торговле дешёвыми корейскими товарами, — тихо проговорил Харунобу, отбросив иносказательность. В его голосе сквозила явная угроза, и каждое слово било, как капля по стеклу. — Надеюсь, вы осознаёте, какие риски для отношений между нашими странами несёт этот отказ?

Он не повышал голоса, но в этих словах было больше давления, чем в открытой угрозе. Их звучание напоминало дыхание угля под пеплом — без света, но жгучее. — Несмотря на вашу молодость, я надеюсь, вы понимаете, какими могут быть последствия?

Это было прямое оскорбление, связанное с его возрастом, а также тон, с которым тайный советник задавал ему вопросы... Стоит ли ему пропустить это мимо ушей или нет?

Ли Ён почувствовал, как время замедлилось — не от страха, а от неприятной тяжести сложившейся ситуации. Он понял, что это один из критических моментов этой странно начавшейся дипломатической миссии. «Ладно», — подумал он. — «Кобаякава теряет самообладание. Кажется, он уже пообещал кланам Моро и Симадзу большую долю корейской дани. Это нормально... вас ждут и другие сюрпризы, когда вы узнаете о соглашении между Цусимой и сёгунатом».

Наверное, если бы он был «нормальным корейским послом», то от волнения или непонимания всех тонкостей японского языка, он бы сейчас покорно мямлил, оправдываясь. Но сейчас, узнав в Пусане о своём японском происхождении и своих дипломатических корнях, он уже не мог оставить явные оскорбления Кобаякавы Харунобу и решил ответить, но не пересекая дипломатических рамок.

Он немного помолчал, затем поднял взгляд на тайного советника — прямо, спокойно. Ли Ён поклонился и позволил себе намеренно резко ответить:— Кобаякава-сама, простите меня, но в королевстве Чосон есть поговорка: «Не убивай курицу, несущую золотые яйца».

Он помолчал и добавил: — В империи Ямато есть похожая пословица: «Не руби дерево, приносящее золото».

Ли Ён перевёл взгляд на даймё клана и, низко поклонившись, с уважением сказал:— Со-доно, я привёз вам проект договора между Королевством Чосон и Империей Ямато, который, в первую очередь, учитывает интересы клана Со.

Молодой посол заметил, что тайный советник молча смотрел на него. В этом взгляде, помимо презрения и раздражения, появилось… любопытство и даже страх?..

Ли Ён уже ожидал вопроса от настойчивого и раздражённого Кобаякавы, как вдруг тишину резко разрезал высокий, колючий голос, неприятный, словно стекло по керамике:— Господин посол, — процедил Такэхиро Со, — я слышал, вы теперь часть нашего клана. Он говорил с насмешкой, скривив губы, и в его тоне сквозил вызов — намеренно подготовленный, тонкий, как удар по нерву.— Но быть частью клана — это не только честь. Это и долг. Как вы видите свою роль?

По павильону прошёл почти неслышный шорох, и сразу стих. Все замерли. Ли Ён уловил, как даймё Нагаёси Со едва заметно приподнял бровь. Это был знак, что он тоже ждёт ответа, но не для сына, а для себя.

Молодой корейский посол внешне не дрогнул, но понял, что от этого ответа зависело многое, не только исход этого утреннего приёма, но, возможно, вся его миссия на Цусиме. Внутри всё сжалось, но ни один мускул не дрогнул.

Он поклонился сначала юному наследнику, а затем главе дома, но не успел спросить, его остановил резкий окрик Такэхиро: — Смотрите на меня, Ли Ён-доно, насмешливо произнёс он приставку «-доно». — Я тот, кому вам нужно слушаться. Запомните это на будущее.

Наследник даймё смотрел только на Ли Ёна, словно опасаясь, что за этим окриком последует укор отца.

Ли Ён уже повернулся к даймё, собираясь обратиться к нему. Он увидел, как тот нахмурил брови, но промолчал, не комментируя дерзкие слова сына. Услышав окрик наследника, Ли Ён спокойно и медленно перевёл на него взгляд:— Такэхиро Со-сама. Я прибыл на Цусиму как представитель Чосона. В рамках этой миссии меня волнуют исключительно вопросы, касающиеся отношений между Империей Ямато и Королевством Чосон — прежде всего, устойчивого обмена дешёвыми корейскими товарами.

Он слегка выпрямился, его голос обрёл ещё большую чёткость:— Я готов предложить экономически обоснованную модель распределения дани, которая учитывает не только текущие торговые потребности, но и экономическую и политическую карту провинций Чосона. Такой подход обеспечит равномерную нагрузку, стабильность поставок и, что особенно важно, сохранение внутреннего баланса в провинциях, на которые будет возложена эта обязанность.

Он снова склонил голову — с уважением, но без излишней покорности: — Это мой долг — предложить не просто ответ, но решение, которое укрепит доверие между нашими государствами. И пусть мои слова станут ответом на ваш вопрос о моём возможном членстве в клане Со.

Он поднял взгляд. Его голос был ровным и ясным:— Моя задача, как члена клана Со и официального представителя короля Чосон — способствовать сближению наших стран. Не только в вопросах торговли и политики, но и в понимании друг друга.

Он сделал короткую паузу и продолжил спокойнее:— Если я действительно принят в этот клан, то пусть моя работа принесёт ему пользу. Через переговоры, через сотрудничество, через доверие. Это будет мой вклад — может вначале незаметный, но действенный, который клан почувствует в ближайшее время.

Он склонил голову чуть ниже:— Я осознаю, что быть частью клана, значит не только носить его имя, но и действовать так, чтобы это имя звучало с уважением.

Он говорил спокойно, не повышая голоса, но в его словах прозвучала ясная граница — между личным и государственным. Он вспомнил, как они с Амико-сан обсуждали возможное развитие событий, если его вдруг признают, как отвечать на вопросы, связанные с членством в клане Со, как не допустить ловушек в дипломатии и, что на самом деле для него важно. Мысленно он поблагодарил её — мудрую, дальновидную, Амико-сан, за то, что сумела просчитать поведение и вопросы клана Со на несколько шагов вперёд.

Но продолжить не дал хозяин. Наконец, Нагаёси Со подал голос, который разрезал воздух, словно меч, опущенный между собеседниками:— Господа, наш гость дал исчерпывающие ответы. Я считаю их достойными доверия.

Эти слова были не просто замечанием — это было окончательное решение и негласное предупреждение всем членам клана: завтрак и вопросы закончены.

Харунобу молча отложил палочки. Такэхиро, поймав взгляд отца, потупился. Он уже не осмелился сказать ни слова.

Завтрак завершился, но воздух ещё дрожал от невысказанной новости — признания корейского дипломата членом клана Со.— Ли Ён-доно, сегодняшний день обещает быть интересным, — произнёс Нагаёси Со, поднимаясь. — Жду вас в Час Козы.

Ли Ён поклонился и вышел из павильона, ощущая на себе два взгляда: один — холодный, как взгляд пса, выжидающего момент, когда жертва ослабеет, чтобы броситься на неё — взгляд Кобаякавы Харунобу; другой — резкий и колючий, как ветер перед бурей, взгляд Такэхиро Со.

Их объединяло лишь презрение. Но именно второй взгляд тревожил больше. Почему? Ли Ён пока сам не мог объяснить.