Глава 37. Дипломатия клана Со

Ночь прошла в зыбком полусне. Ли Ён снова видел мать, но её лицо тонуло в густом тумане. Он рвался к ней, но чем быстрее бежал, тем стремительнее таял её силуэт, пока не растворился в предрассветной серости.

Он проснулся, сжимая в кулаке кулон. Металл обжигал ладонь, а кожаный шнур впился в шею. В слабом свете, пробивающемся сквозь рисовую бумагу окон, Ли Ён сел, стряхивая липкий осадок тревоги.

«Не позволяй утру одолеть тебя. Желчь станет твоей спутницей на весь день», —всплыли в памяти слова Чун Су. Сегодня это наставление ощущалось особенно уместным после тяжёлого, удушающего сна.

Ли Ён быстро поднялся на ноги и взглянул на кулон: с одной стороны - мугунхва, с другой —сакура. Два мира, столкнувшиеся в его крови, смысл которых всё ещё ускользал от него.

Стук в дверь прервал мысли.

На пороге стоял вчерашний поздний посетитель — юный самурай Хаято Такэда. Он был одет в тёмно-синее кимоно с накинутым сверху чёрным хаори, на котором были вышиты моны клана Такэда —такэда-биси.

Вид у юноши был неважный. Он не спал всю ночь, разрываясь между желанием немедленно рассказать старшему брату о подслушанном разговоре и приказом даймё защищать корейского посла. Но именно в этом и заключалась главная мука.

Да, он услышал достаточно, чтобы понять: Кобаякава — предатель, мечтающий занять место даймё. Но тайный советник был покровителем его старшего брата.

Хаято знал это слишком хорошо.

Масанори не раз хвастался, что скоро их жизнь изменится, что в клане для него уже готовят достойный пост. И всякий раз намекал на некоего благородного человека, занимающего высокое положение. Хаято не сомневался, о ком идёт речь.

Но если он сейчас пойдёт к брату, придётся признать и другое: даймё вовсе не так прост, как кажется. Он не сидит сложа руки —он выжидает. Более того, ждёт появления каких-то настоящих игроков.

Так и не приняв решения, Хаято промучился всю ночь, прикорнув лишь на рассвете. Низкий удар тяжёлого колокола бонсё, установленного в дзиндзя —синтоистском храме замка Канэйси, заставил его разлепить отяжелевшие веки, а раскатистый гул тайко окончательно прогнал остатки сна.

Сейчас Хаято старался держаться уверенно, но всякий раз отводил глаза, когда Ли Ён пытался заглянуть в них. Почтительно поклонившись, он пригласил Ли Ёна пройти с ним на завтрак в тясицу — чайный домик даймё и, казалось, облегчённо вздохнул, понимая, что ему придётся идти впереди.

Проходя по тясицу вглубь павильона, Ли Ён кожей чувствовал на себе мимолётные оценивающие взгляды. Он прекрасно знал: строгий протокол Эдо не допускал присутствия женщин на официальном приёме посла хотя бы из соображений безопасности. Но здесь, в Канэйси, Нагаёси Со явно вёл свою игру.

После вчерашней тёплой, почти домашней беседы с двоюродным дедом Ли Ён не ожидал этого, но понимал значение подобного жеста. Пригласив всех членов семьи в чайный домик, даймё без слов давал понять каждому присутствующему: перед ними не просто голос короля Чосона и иностранный делегат, не просто гость, допущенный в самое сердце дома, а полноправный член клана Со, чьё появление должно изменить расстановку сил в этих стенах.

Проходя вглубь тясицу, Ли Ён вдруг ощутил на себе чей-то пристальный взгляд —почти осязаемый, словно лёгкое прикосновение, ласкающее кожу лица. Не поворачивая головы, он уловил боковым зрением группу молодых японок, изящно сидящих у одного из низких столиков. Одна из них, самая юная, наблюдала за ним из-под опущенных ресниц с тем утончённым искусством, которое лишь кажется скромностью, а на деле скрывает живой интерес.

Другая женщина, ещё не утратившая былой красоты, вероятно, была их матерью. Ли Ён отметил, что она была моложе Амико-сан, которая сидела с капризно поджатыми губами, надменно разглядывая присутствующих. Её увядающая красота делала манеры излишне напыщенными, а рядом сидели две юные девушки — на первый взгляд, похожие как две капли воды.

Не замедляя шага, внимательный взгляд Ли Ёна быстро уловил едва заметную разницу. Та из «близняшек», что казалась старше, словно куталась в ауру безупречной скромности. Она сидела с идеально прямой спиной и время от времени бросала на сестру строгие, но почти материнские взгляды, призывая ту к порядку.

Вторая, та, из-за которой взгляд молодого посла невольно задержался на их столике, выглядела заметно моложе; она смотрела на Ли Ёна из-под опущенных ресниц уже не с показной скромностью, а почти дерзко - с лукавым прищуром, в котором читался немой, по-детски незрелый вызов, будто ей было просто любопытно, выдержит ли чужеземный посол этот роковой взгляд юной красавицы и не бросится ли к ней, не дойдя до даймё.

Ли Ён едва заметно улыбнулся своим мыслям. После ночи, полной тревоги и тяжёлых предчувствий, этот смелый, живой взгляд неожиданно показался ему глотком свежего воздуха. В нём не было ни фальши, ни придворной холодности —лишь искреннее любопытство и скрытая игра.

Он машинально отметил, что девушка красива, а за её спиной, немного в тени, сидела сестра — поразительно похожая, но, по его мнению, старше и с другим выражением лица: более спокойным, рассудительным, даже несколько материнским.

«Сёстры-близняшки? Узнаю позже», — решил он.

Лишь на одно мгновение Ли Ён перевёл взгляд на Амико-сан. Она сидела рядом со своим огромным мужем, но молодой человек заметил, как её изящные пальчики чуть сильнее сжали ручку веера. Лицо её по-прежнему сохраняло безупречную невозмутимость, но едва заметно приподнятая бровь и холодный взгляд, брошенный в сторону столика с девушками, были достаточно красноречивы, чтобы понять: обольстительный взгляд юной красавицы уже был замечен и оценён.

Юная красавица, словно почувствовав на себе ледяное прикосновение чужого взгляда, на мгновение опустила ресницы. Но уже в следующую секунду уголки её губ едва заметно дрогнули в тени улыбки, будто немой укор Амико-сан лишь раззадорил её. Она тем же взглядом малолетней обольстительницы с утроенной силой стала пожирать его удаляющуюся фигуру, уже не скрывая вызова, брошенного ею Амико-сан. К счастью, Ли Ён этого уже не видел он уже подходил к даймё.

— Ли Ён-доно, присаживайтесь, — голос Нагаёси Со прервал его наблюдения.

Ли Ён, как и накануне, занял место рядом с Тадамасой, прямо напротив даймё. Его молодой телохранитель, Хаято Такэда, бесшумно опустился чуть позади и слева от корейского посла. Привычным, едва заметным движением поправив вакидзаси за поясом, он принял безупречную позу сэйдза. Слегка склонив голову, Хаято замер, но из-под полуопущенных век начал пристально следить за тайным советником, который расположился в тени, чуть позади даймё.

В просторном павильоне повисла тишина, нарушаемая лишь далёким плеском воды в садовом источнике и тихим, мерным стуком иваибаси. Казалось, каждый звук — шорох шёлка, вдох или движение палочек, заострённых с двух сторон, — значил больше, чем любая пространная речь. В этом ритуальном спокойствии Нагаёси Со без слов подтверждал то, что Ли Ён уже почувствовал: его принимают не как иноземного просителя, а как высокого гостя и, что важнее всего, как возвращённого члена семьи.

Лишь когда чаши опустели, даймё спросил:

— С какими ожиданиями вы прибыли сюда, Ли Ён-доно? Не как посол, а как человек?

— Со-доно, — он низко поклонился, — как человек, я надеюсь на понимание, — Ли Ён выдержал паузу, сначала глядя прямо в глаза хозяину, но затем быстро отвёл взгляд, но не вниз, а к груди даймё, — а как посланник — я стремлюсь к доверию.

Ли Ён не сразу осознал, почему так вытянулось лицо сидящего по левую руку от даймё старшего члена клана. Тот был одет в чёрное кимоно и хаори, с моном расшитым серебряными нитями; металл в вышивке придавал ткани сероватый отлив. Его длинные пальцы, словно когти, впились в шёлк хакамы. В этот миг он пугающе напомнил Ли Ёну карасу — «мусорную ворону», которая пристально следит за будущей жертвой.

В тясицу повисла тягостная, давящая тишина. Ли Ён понял: разделив личное отношение и официальный статус и позволив себе прямой взгляд на даймё, он перешёл незримую черту. К нему вернулось вчерашнее неприятное, липкое ощущение, а в глазах «старой вороны» он прочёл холодное наслаждение этим неловким моментом.

Внезапно молчание в тясицу разрезал голос — резкий, неприятный. Ли Ён краем глаза заметил, как тот, кто буквально секунду назад сверлил его взглядом, досадливо опустил голову, будто эта неуместная поспешность юноши нарушила его собственные планы.

— Я сын даймё, Такэхиро Со-доно, — говоривший бросил быстрый, торжествующий взгляд на отца, не в поиске одобрения, а словно утверждая своё право говорить.

Он мог бы даже не представляться. Сходство со своим отцом, Со Нагаёси явным: тот же властный изгиб бровей, та же манера высоко держать подбородок. В каждом движении юноши читалось торжество победителя в генетической лотерее, которой так дорожил его дед, старый Со Масатоси.

Его торжествующий взгляд, брошенный ранее в сторону отца, словно говорил не только ему, но и всем присутствующим:

«Смотрите, я — это мой отец. Я — это то, что хотел видеть дед. Я — это законный наследник, в отличие от этого корейского выскочки».

Такэхиро был живым воплощением «японского духа» клана Со, безупречным клинком, в чьей стали не было ни капли иноземной примеси.

И всё же в этом сходстве сквозила натянутость, будто каждое слово и жест требовали от него непомерного усилия. Ли Ён почувствовал: за этой властной маской скрывается глубокая неуверенность. Такэхиро видел в нём не просто гостя, а опасного претендента на место в сердце клана, и эта мнимая демонстрация силы лишь выдавала его страх.

— Я слышал, вы теперь стали частью нашего клана, — Такэхиро смотрел на Ли Ёна с нескрываемым превосходством, — но быть в клане Со — значит подчиняться.

Ли Ён почувствовал, как изменилась атмосфера в чайной комнате. Он заметил, как Тадамаса едва заметно приосанился и попытался незаметно указать сначала на мон даймё, затем на мон говорящего. Но молодой посол не успел сопоставить их узоры, как вновь прозвучал резкий голос:

— Смотрите на меня, когда я говорю! — Такэхиро взвизгнул.

Ли Ён спокойно перевёл взгляд на юношу.

— Я тот, кого вы будете слушать в будущем! Запомните это! — молодой наследник словно накачивал сам себя, пытаясь казаться значительнее, не понимая, что со стороны он выглядит слабым, неуверенным юношей.

Даймё нахмурился, но промолчал, давая Ли Ёну возможность ответить самому.

— Такэхиро Со-доно, — Ли Ён спокойно выдержал взгляд юноши, и голос его стал стальным, — я прибыл как представитель Чосона. Если я принят в клан, мой долг — сделать так, чтобы имя Со произносили с уважением во всём Ямато, а не только внутри этих стен. Я предлагаю решение, которое укрепит наш дом, а не просто покорность.

Он замолчал, чувствуя, поддержку Амико-сан после её вчерашнего урока, он своими ответом показал ей, что сделал выбор: дипломатия, а не конфуцианская идея идеального мира.

В разговор мягко, но с хищной уверенностью, словно почуяв лёгкую добычу, попытался вступить тот самый чиновник. Тот, который прежде сверлил Ли Ёна неприязненно-презрительным взглядом. Его высокомерное лицо, высеченное из камня, не выражало эмоций, и лишь тонкие пальцы с длинными, похожими на когти ногтями, напряжённо сжимали шёлк хакамы, выдавая внутреннее кипение.

Ли Ёну он вновь напоминал каракасу — «мусорную ворону», которая выжидала момент, чтобы при всех морально уничтожить заезжего «доно». Тайный советник уже вскинул руку, готовясь нанести словесный удар, как вдруг Ли Ён услышал громкий, прерывистый шёпот Тадамасы:

— Кобаякава Харунобу...

Ли Ён едва сдержал улыбку. Лицо Тадамасы в этот миг стало точной копией старой гравюры Куниёси: все его черты — от кустистых бровей до нервно поджатых губ — словно съехали на одну сторону, застыв в нелепой и гротескной гримасе.

Казалось, художник в порыве чувств забыл, как рисовать профиль, и просто сдвинул всё лицо Тадамасы в сторону Ли Ёна. Теперь молодому послу стоило огромных усилий сохранить маску невозмутимости и не рассмеяться в самый неподходящий момент, чтобы не уронить честь посла Чосон.

Зато напротив происходило настоящее представление. Даймё, Со Нагаёси, сидевший прямо перед Тадамасой и отлично видевший, как у того перекосилось лицо — брови и губы слились в одну линию, а глаза так сместились в сторону Ли Ёна, что, казалось, вот-вот соскользнут с лица, — усмехнулся себе в усы, не произнеся ни слова.

Рядом с ним его сын, юный Такэхиро, до того гневно отчитывающий корейского посла, вдруг прыснул по-мальчишески. То, что происходило с Тадамасой, нарушало строгий дипломатический этикет и больше походило на тэнгу-подобное превращение: казалось, в него вселились парочка буйных духов — «они», не меньше.

Такэхиро даже слегка откинулся назад, чтобы получше рассмотреть «нового» Тадамасу, и как раз в этот момент его взгляд наткнулся на настоящего «тэнгу клана» — гэнро Танэгаву Юкимото, сидевшего справа от даймё, но чуть позади. Юноша прыснул снова, теперь уже не сдерживаясь.

Гэнро каркнул сухо, будто приветствуя собрата, и также, как и остальные члены клана, он мелко подёргивался от смеха, и, подняв правую руку в вялом, почти театральном «приветственном» жесте.

Позади него, в тени, сохраняя безмолвие, сидел Со Хиротада — вечно угрюмый старший советник клана Со, с лицом неподвижным, как древняя маска. Но, даже он не выдержал. Сначала взглянул на «тэнгубодобное» лицо Тадамасы, улыбнулся. Затем перевёл взгляд на лицо гэнро-тэнгу клана, словно сравнивая их лица — улыбнулся ещё шире. Он слегка наклонил голову, пытаясь незаметно свести свои глаза к переносице, затем встряхнул головой и кивнул, словно признавая: даже если в клане количество тэнгу увеличивается, пока это не несёт угрозы — приемлемо.

Только Кобаякава Харунобу, на чью роль в заговоре намекала Амико-сан и на кого сейчас намекал ему глава Пусанского вэгвана, сузил глаза, едва растянув уголки губ в подобие улыбки, однако в его глазах пылал яростный огонь. Было видно, что он был взбешён выходкой Тадамасы, но, избегал встречаться с ним взглядом, зная его непредсказуемый характер. Кобаякава ещё больше выпрямил спину, сев в идеальную позу сэйдза и лишь пальцы — тонкие, как когти хищной птицы — выдавали его, нервно комкая чёрный шёлк на коленях.

— Ли Ён-доно, — наконец раздался голос Кобаякавы Харунобу. Несмотря на его хищный «вороний» вид, его голос прозвучал мягко, даже почти учтиво, но в этой учтивости угадывались явно ядовитые нотки, — если интересы Чосона и дома Со однажды разойдутся, чьей воле вы последуете?

Ли Ён медленно повернул голову к тайному советнику и слегка кивнул, давая понять, что вопрос услышан. Но отвечать ему он не стал. Выдержав паузу, он обратился напрямую к главе клана:

— Если Нагаёси-доно позволит, я отвечу.

Получив утвердительный кивок даймё и не отводя от него прямого, почтительного взгляда, Ли Ён произнёс:

— Там, где мудрость дома Со укрепляет мир между нашими берегами, воля Чосона и воля вашего дома не должны становиться врагами.

Молодой посол заметил, как даймё, прикрыв рот рукой, спрятал в усах довольную улыбку. Но в ту же секунду Ли Ён увидел, как глаза тайного советника вновь начинают наливаться кровью. Он вспомнил слова Амико-сан: Кобаякава больше не считал нужным скрывать намерения. Сейчас его ярость подпитывалась тем, что этот инчин но чи, этот корейский выскочка, посмел проигнорировать его самого! Ли Ён не просто не смотрел на Харунобу — он отвечал даймё на вопрос, заданный советником, тем самым указывая Кобаякаве на его истинное, подчинённое место.

Тайный советник понял: его капкан не захлопнулся. Этот паршивец из Чосона не просто уклонился от выбора — он возложил ответственность за будущий мир на «мудрость» дома Со. Фактически он связал самого Харунобу, уже видевшего себя полноправным хозяином этих земель, обязательством хранить этот мир. Любой шаг к вражде теперь означал бы признание собственной глупости.

«Хватит игр, — зло подумал Кобаякава, — довольно церемоний с этим выскочкой, одетым в официальный ханбок Чосон»

— Так когда нам ждать следующую партию товаров из Чосона? — голос тайного советника стал холодным, как ледяная вода в проливе Цусима.

Это был не вопрос, это было прямое требование. И в этом требовании была ловушка. Ловушка для него посланца Чосон. Ли Ён почувствовал, как время замедлилось. Кобаякава явно уже пообещал корейскую дань другим кланам и теперь после разговора с Амико-сан и Тадамасой, злился, что сделка срывается.

— Кобаякава-сама, — Ли Ён склонил голову, — Советник Короля Чосон, Ли Су Иль подготовил проект договора, который учитывает интересы прежде всего клана Со, а не тех, кто хочет нажиться на чужом саду.

Он сделал короткую паузу, опустив глаза, а затем поднял их, глядя прямо в глаза тайному советнику. Тихо, но отчётливо он произнёс:

— В Чосоне говорят: «Не убивай курицу, несущую золотые яйца». В Ямато говорят так же: «Не руби золотое дерево».

В глазах Харунобу мелькнула ненависть, смешанная со страхом. Молодой самурай, Хаято Такэда, телохранитель Ли Ёна, сидевший слева от молодого посла и слышавший всю беседу, наблюдавший за тайным советником был ошарашен.

«Амико-сан была права, — думал Хаято, чувствуя, как внутри закипает холодный гнев, — этот человек действительно возомнил себя хозяином замка. Как же он бесится от того, что Ли Ён-доно проигнорировал его, спросив разрешения у даймё! Харунобу хотел унизить посла, а в итоге сам оказался в тени, как побитый слуга».

— Довольно, — голос Нагаёси Со оборвал спор. — Наш гость дал достойные ответы. Я считаю их достойными доверия.

Эти слова были не просто замечанием — это было окончательное решение и негласное предупреждение всем членам клана: завтрак и вопросы закончены. Харунобу молча отложил палочки, Такэхиро потупился, но в его взгляде затаилась детская озлобленность.

— Жду вас в Час Козы, Ли Ён-доно, — бросил даймё, поднимаясь.

Ли Ён выходя из чайного домика, всем своим телом ощущал на себе взгляды присутствующих в тясицу, но в особенности два взгляда, которые буквально сверлили его спину.

Один — полный ненависти, по-детски неразумный и колючий, как задиристый ветерок, дунувший в его спину: быстро толкнул и так же торопливо обиженно отскочил. Это был взгляд Со Такэхиро.

Другой — такой же ненавистный, но давящий, упорно толкающий его к пропасти. Это взгляд был смешан с презрением и холодным страхом и принадлежал он Кобаякаве Харунобу.

Такэда Хаято, следовавший тенью за корейским послом, на секунду обернулся, словно тяжёлый взгляд тайного советника физически задел и его спину.

В этот краткий миг он увидел то, что было скрыто от Ли Ёна: в глазах Кобаякавы Харунобу, подёрнутых пеленой ненависти и презрения, отчётливо проступил... страх?

Хаято даже слегка замедлил шаг. Он успел заметить, как на миг дрогнуло веко тайного советника — благодетеля его старшего брата Масанори, прежде чем Харунобу вновь вернул лицу маску вежливого безразличия. Молодого самурая это озадачило: чего мог бояться этот могущественный старик в облике безоружного и миролюбивого посла?

Ли Ён, направляясь к выходу из тясицу, не мог видеть глаз недоброжелателей, сидевших рядом с даймё, но тишина, воцарившаяся в чайном домике, давила на плечи тяжелым грузом.

Та сверлящая спину ненависть во взгляде Кобаякавы, которую он успел перехватить, поднимаясь с татами, тревожила молодого посла сильнее любого открытого вызова. Ли Ён понимал: если логику обиженного ребёнка Такэхиро ещё можно было предугадать, то разобраться в истинной глубине замыслов тайного советника без помощи Амико-сан или её «старушек» почти невозможно. А когда правда решит открыться сама — может быть уже слишком поздно. Он ускорил шаг, понимая, что ему как можно скорее было необходимо поговорить с Амико-сан.