Глава 34. Ужин в тени прошлого

Ли Ён вошёл в отведённую ему комнату и огляделся. Низкий стол с набором для письма и скромная какэмоно с изображением горы, висящая в глубине ниши, наполняли помещение спокойствием.

Слуга, почтительно склонив голову, бесшумно поставил поднос с чаем на стол.

— Господин, я принесу воды для омовения, — произнёс он почтительно, не поднимая взгляда.

Ли Ён кивнул и сел на татами. Пока он ждал возвращения слуги, его взгляд невольно остановился на свитке в токономе. Ровные линии горы на рисунке словно отражали то спокойствие, к которому он стремился после недолгого, но насыщенного событиями морского пути.

Он потянулся было за чашкой чая, над которой вился тонкий прозрачный пар, и по покоям начал распространяться насыщенный аромат жасмина. Но, вспомнив недавнее отравление на госэне Амико-сан и Тадамасы: в памяти всплыли их стеклянные, невидящие глаза, он лишь горько усмехнулся. Пальцы Ли Ёна на мгновение задержались на тёплой керамике, а затем он решительно отставил чашку в сторону.

И, хотя разум подсказывал, что его вряд ли станут травить в первый же вечер в родовом гнезде клана Со, липкая тревога и ожидание ловушки не покидали его. Мысли о предстоящей встрече хаотично проносились в голове; подобно облакам, изображённым на какэмоно, они затуманивали сознание молодого посла, не давая сосредоточиться на главном.

Через несколько минут в дверь постучали и, дождавшись разрешения войти, створки бесшумно скользнули в сторону. Слуга вернулся с тазом горячей воды и полотенцем, поставив их на небольшую тумбочку.

— Господин, вода для омовения.

Слуга склонился у входа в почтительном поклоне, ожидая распоряжений. Он, не поднимая взгляда, незаметно скосил глаза на поднос с чаем, оставшийся нетронутым, но ничего не сказал.

Ли Ён слегка склонил голову в знак благодарности, и слуга бесшумно вышел, оставив его одного. Переодевшись в официальный праздничный ханбок и приведя себя в порядок, молодой посол не удержался и опустился за низкий столик в позу янбан-дари, скрестив ноги и чуть сгорбив спину.

В этом жесте был неосознанный протест. Столкнувшись с формальной частью японской дипломатии, он почувствовал, что сейчас ему нужен глоток свободы. В этой вольной, с точки зрения японской строгости, позе прорывалась короткая передышка.

Он знал, что любовь к Соре-тян заставит его принять и эту мучительную позу сэйдза, и уже через час его колени и ноги будут гореть от этого чинного самоистязания, но сейчас… сейчас он позволял себе быть просто Ли Ёном, а не послом в золочёной клетке этикета Ямато.

Благоухание жасмина мягко искушало; в попытке отвлечься взгляд Ли Ёна вновь скользнул по свитку в токономе: изображение горы, окружённой облаками, должно было укрепить его дух.

Через некоторое время дверь вновь тихо скользнула в сторону, и тот же слуга, сдержанно склонившись, замер у порога.

— Господин, даймё Нагаёси Со-доно ждёт вас в главном зале. Если вы готовы, я проведу вас.

Ли Ён медленно поднялся, слегка подтянул пояс на праздничном ханбоке и посмотрел на стол. Перед ним стояла тяжёлая шкатулка с подарком и лежало аккуратно свёрнутое письмо от короля, написанное рукой его приёмного отца — советника короля Чосон, Ли Су Иля.

Посол Чосона подошёл к тяжёлой лакированной шкатулке. Он приоткрыл крышку: внутри, на алом шёлке, покоился небольшой, но тяжёлый золотой дракон. Это было искусное изображение японского трёхпалого змея, чьи рубиновые глаза сверкнули в полумраке комнаты, как капли живого пламени.

Ли Ён провёл кончиками пальцев по холодной золотой чешуе. Тяжесть металла была прохладной и приятной. Он взял письмо, написанное его приёмным отцом Ли Су Илем лично для даймё Со Нагаёси, обернулся к двум крепким слугам в белых одеждах. По его знаку они подошли и, подхватив шкатулку специальными шёлковыми ремнями, слаженно подняли её.

Процессия двинулась по бесконечным переходам. Впереди шёл слуга с факелом: пламя выхватывало из темноты былую мощь незнакомого для молодого посла замка Канэйси.

За ним следовал Ли Ён. Он шёл спокойно, но периодически его правая рука тянулась к левому широкому рукаву ханбока, пытаясь поправить его по привычке, но он тут же незаметно одёргивал себя, помня совет наставника.

Замыкали шествие двое слуг, нёсших на шёлковых ремнях золотую тяжесть. Ни даймё, ни сам молодой посол ещё не догадывались, что истинный дар короля Чосона сейчас уверенно шагает по коридору вслед за слугой, освещающим путь.

Когда тяжёлые двери разошлись, Ли Ён замер на мгновение. Главный зал поражал гармонией простоты и величия. Высокий потолок из кедровых балок, отполированных до зеркального блеска, подчёркивал масштаб помещения. Вдоль стен тянулись низкие ширмы, инкрустированные жемчугом, а в нишах-токонома стояли вазы с ветками цветущей сливы — символом стойкости клана Со.

В центре зала за длинным лакированным столом уже сидели гости. Ли Ён заметил Тадамасу, который в идеальной позе сэйдза замер прямо напротив седого старца — главы клана Со. Согласно строгому этикету, Амико-сан и юная Сора-тян расположились справа от Тадамасы, чуть отступив назад, словно тени, подчёркивающие его достоинство и первенство.

Но главным в этом пространстве был невысокий, худой седовласый мужчина с длинными усами и аккуратной бородкой. Он замер с безупречно прямой спиной во главе стола в строгом тёмном кимоно, с живым и добродушным интересом оглядывая молодого посла.

Со Нагаёси напомнил Ли Ёну зимнего воробья, который распушил перья, чтобы казаться величественнее, но в этой стойкости виделась беззащитность маленькой птицы, на которую свалилась забота о целом клана. Он казался слишком хрупким для тяжёлого шелка своих одежд, но в его неподвижности чувствовалось достоинство существа, привыкшего выживать в вечном холоде чужих ожиданий.

В глазах хозяина замка искрились искорки озорных смешинок. Ли Ёну даже показалось, что старик незаметно улыбнулся ему самыми их уголками.

— Добро пожаловать, Ли Ён-сан, — поприветствовал гостя даймё, слегка склонив голову.

Голос Со Нагаёси был сухим, как старый пергамент, чуть шуршащим, но при этом невероятно тёплым. В нем слышалась размеренность Императора из легенд, но без тяжёлого металла власти. Это был голос дедушки, который знает все твои шалости и уже заранее тебя простил.

Ли Ён склонился в ответном поклоне, удерживая почтительный взгляд:

— Благодарю за гостеприимство, Со-доно. Для меня это большая честь.

Распорядитель в чёрном хаори с гербом-моном клана Со, сопровождавший Ли Ёна с самого входа, жестом указал ему на почётное место. Оно находилось рядом с Тадамасой, но чуть ближе к даймё, подчёркивая статус посла.

Сопровождавшие Ли Ёна слуги бесшумно проследовали к центру зала. С глубоким поклоном они водрузили тяжёлую лакированную шкатулку на невысокий помост перед даймё. Инкрустированная драгоценными камнями, она словно приковала к себе взгляды всех присутствующих, мерцая в мягком свете светильников.

Ли Ён уже начал подниматься, собираясь произнести положенные по этикету приветственные слова, но вовремя перехватил взгляд даймё. Нагаёси-доно едва заметно качнул ладонью, призывая его остаться на месте. В этом жесте не было пренебрежения — лишь мягкое обещание, что время для слов наступит позже, когда лишние уши покинут этот зал.

Ужин начался чинно и размеренно. Слуги вносили лакированные подносы, и один за другим сменялись шедевры островной кухни: прозрачные супы с ароматом моря, нежнейшая рыба и ослепительно белоснежный рис. Ли Ён поддерживал светскую беседу, отвечая на вежливые вопросы Тадамасы и Амико-сан, то и дело ловя на себе добродушные, почти отеческие взгляды господина Нагаёси.

Ему нестерпимо хотелось взглянуть на Сору-тян, но та сидела в самом конце столика, скромно опустив глаза. Ли Ён понимал: любое лишнее внимание к молодой незамужней девушке в такой обстановке будет выглядеть двусмысленно, и потому заставлял себя смотреть на чашу с чаем, хотя сердце предательски ускоряло бег при каждом шорохе её шёлкового кимоно.

Он сосредоточился на еде, пробуя изысканные блюда. Чтобы отвлечься от мыслей о молодой девушке он начал незаметно рассматривать присутствующих на позднем ужине. Когда пришло время первого чая, из тени из-за широкой спины Тадамасы бесшумно появилась молодая девушка с миловидным лицом.

Она бесшумно опустилась возле Ли Ёна и, едва слышно, шурша тяжёлым шёлком, наполнила его чашу. Светлая струйка чая наполняя воздух утончённым ароматом жасмина.

Девушка мимолётно улыбнулась послу, но Ли Ён вздрогнул: за этой мягкой улыбкой, в самой глубине её глаз, застыли холодные оценивающие льдинки. Он понял, что эта с виду молодая девушка будет охранять покой этого стола лучше любого самурая.

— Позвольте представить, — тихо прошептала Амико-сан и едва заметно повела веером в сторону появившейся девушки, — это Нана, моя верная «старушка» и личная служанка. Она прибыла на остров за несколько дней до нашего прибытия.

Ли Ён, застигнутый врасплох, застыл с чашкой в руках, переводя ошарашенный взгляд с «бабушки» на Амико-сан.

Тадамаса, который с подозрением смотрел на чашу, в которой плескался жасминовый чай замер, глядя на Нану. Он знал её уже несколько лет — она была верна его жене как тень, и он привык видеть её молодое, но вечно сосредоточенное лицо в коридорах своего дома. Но слышать, как Амико называет эту двадцатилетнюю девчонку, чья кожа белее лепестков сакуры, «старушкой» ... Это было выше его сил.

— «Старушка»? — одновременно выдавили Тадамаса и Ли Ён.

— Не смотрите на её внешний вид... Мои «старушки» ... — Амико-сан внезапно осеклась.

Она на мгновение закрыла глаза и замолчала, явно взвешивая, стоит ли упоминать свою сеть информаторов здесь, на позднем ужине, под прицелом лишних ушей. Решив не рисковать, она хитро прищурилась, обвела взглядом зал. Затем, едва заметно моргнула мужчинам, словно давая безмолвное обещание дать объяснения позже, она изящно сменила тон:

— Нана — моя личная служанка, — невозмутимо пояснила она, всё же втайне наслаждаясь произведённым эффектом.

Нана, закончив разливать чай, снова бесшумно, словно растворилась в тенях за спиной хозяина Пусанского вэгвана. Амико-сан, сидевшая справа от мужа, чуть придвинулась к нему и, раскрыв свой тэссэн, изящно прикрыла лицо. Она проследила за взглядом Ли Ёна, замершим на угрюмой фигуре Со Хиротады, и заговорила. Её шёпот был тихим, как шелест сухой травы на ветру.

— Внимательно смотри на цвета, Ли Ён-сан, — прошептала она, не сводя глаз со своей чашки. — Вон там, где шёлк цвета «застывшей лавы» — это старший советник, Со Хиротада. Он полностью соответствует этому цвету: тяжёлый, неповоротливый и знает цену словам, но... ненавидит тайного советника. Официально он ведает торговлей и распределением корейских товаров, но на деле... его отодвинул наш старый знакомый, тайный советник Кобаякава Харунобу.

Тадамаса, внимательно слушавший жену и плохо скрывая тревогу, наклонил голову и подозрительно уставился на её чашу. Его лицо снова начало «плыть»: взгляд лихорадочно заметался между невозмутимым лицом Амико-сан и золотистым жасминовым чаем. В этом хаотичном движении зрачков читалась подлинная паника и безумная готовность в любой момент выбить чашу из её рук, даже ценой собственного здоровья — он уже физически чувствовал, как жена бьёт его своим тэссэном по голове за такую дерзкую выходку.

Но Амико-сама взяла чашу и с видимым удовольствием вдохнула аромат жасмина. Игнорируя бледность лиц Тадамасы и Ли Ёна и застывший в их глазах ужас, она с наслаждением сделала медленный глоток.

— Мне кажется, после утреннего... э-э ... происшествия, — тихо пробасил он, едва шевеля губами и не отрывая взгляда от чаши с чаем. — Нам вообще не стоит притрагиваться к этим чашам... — он не закончил, лишь выразительно указав на дымящийся напиток. — Мы должны быть вдвое... нет, втрое аккуратнее!

— Да, Амико-сан, — шёпотом поддержал его Ли Ён, наклонившись ближе к хозяйке Пусанского вэгвана. — Я тоже поостерёгся пить жасминовый чай, который принесли в мои покои перед этим ужином. Риск слишком велик.

— Давайте тогда вообще перестанем пить, есть и дышать, ожидая, что нас отравят прямо на глазах у даймё! — язвительно прошипела Амико-сан, посмотрев на мужа.

Её глаза над краем веера сверкнули насмешливо, но затем она перевела взгляд на молодого человека и в её глазах уже не было язвительных смешинок, она едва заметно кивнула и одобрительно прошептала:

— Осторожность — это доспех, который не весит ничего, но спасает жизнь, — её голос смягчился. — Ты поступил верно, Ли Ён-сан. В этом доме стены имеют не только уши, но и жала. Но мы прикроем твою спину.

Она поймала взгляд Со Нагаёси, одарила его мимолётной, «светской» улыбкой и снова скрылась за веером. Едва заметный жест — касание пальцем края чаши — и Нана тут же оказалась рядом.

— Вы забываете, что Нана не просто наливает чай. Я доверила ей подробности утреннего отравления, и теперь в каждой капле нашего чая, не только верность Наны, но и бдительность Сайо.

Нана, скрыв движение широким рукавом, на мгновение показала мужчинам стеклянный флакончик-бидоро и ловким движением передала его Ли Ёну.

— Так что пейте спокойно, господа, — заключила Амико-сан. — Если бы в этом чайнике был хоть след яда, кухня замка сегодня вечером не смогла бы приготовить ни одного блюда и подать ни одного напитка, по причине внезапного отсутствия поваров.

Она посмотрела на Ли Ёна и прошептала:

— Возьми эту настойку, я потом после ужина объясню, как ей пользоваться

Она выразительно посмотрела на Ли Ёна, который едва успел опустить руку, чувствуя приятную тяжесть флакончика в глубоком рукаве своего ханбока, как в зале наступила абсолютная тишина.

Даймё перевёл взгляд на Ли Ёна, его глаза задержались на столике, где сидел молодой посол.

— Ли Ён-сан, я много слышал о вашей семье. Надеюсь, этот визит принесёт ответы на ваши вопросы, как и на наши.

Молодой слегка наклонил голову, отвечая сдержанно, но с уважением:

— Благодарю за возможность быть здесь, Со Нагаёси-доно. Это честь для меня.

Со Нагаёси, оставаясь на месте, мягким, но уверенным жестом указал на подушку напротив себя, приглашая Ли Ёна занять её. Ли Ён замер на короткое мгновение, затем почтительно поклонился и, принимая приглашение, встал и осторожно опустился на подушку.

— Тадамаса-сан, — громко, словно обращаясь ко всем присутствующим, произнёс Со Нагаёси.

Он чуть наклонил голову, положив сухую ладонь на крышку шкатулки. В его шуршащем голосе проскользнула нотка глубокого уважения.

— Ваше присутствие сегодня — большая честь для этого дома. Однако финальную часть вечера я бы хотел провести в частной беседе с господином Ли Ёном. Его путь и история его семьи... они касаются древних теней нашего острова, которые лучше обсуждать в узком кругу.

Тадамаса ни на секунду не изменился в лице. Он понимал: это не изгнание, а знак того, что сейчас начнётся разговор, не предназначенный для лишних ушей, и медленно поклонился.

— Со Нагаёси-доно, ваша мудрость — закон для этого дома, — глухо произнёс главы Пусанского вэгвана был твёрд. — Мы признательны за гостеприимство. С вашего позволения, я сопровожу Амико-сан и Сору-тян в их покои.

Даймё неожиданно поднял голову и, найдя взглядом распорядителя, кивнул. Тот, мгновенно поняв приказ, низко поклонился, но перед этим бросил короткий, почти незаметный взгляд на пока ещё неизвестного Ли Ёну японца, сидевшего слева от Нагаёси.

Это был человек среднего роста, который неподвижно сидел слева от даймё. Ещё сидя за столом и тихо беседуя с Тадамасой и Амико-сан, молодой человек ловил на себе, как ему показалось, удивлённо-неприязненные взгляды. Тогда он не придал этому значения, решив, что они направлены на хозяина вэгвана и его жену.

Дорогая ткань чёрного шёлкового кимоно с моном — указывала на его высокий ранг и статус человека, чьё слово, как показалось молодому послу, в этом замке весило не меньше, чем слово самого даймё.

Незнакомец едва заметно кивнул головой распорядителю в ответ и только после этого едва заметного молчаливого одобрения, распорядитель обернулся к гостям, безмолвно жестом приглашая их подняться и следовать за собой.

Тадамаса увидев кивок даймё вновь поклонился. Уловив момент, когда они поднимались со своих мест, он тихо прошептал Ли Ёну:

— Глава клана Со мудрый человек...

Он хотел что-то добавить, но, почувствовав пристальные взгляды окружающих, лишь церемонно поклонился молодому человеку. Хозяин Пусанского вэгвана сделав знак своей семье, молча последовал за распорядителем, ожидающем их около выхода из зала.

Ближайшее окружение даймё, включая «теневого властелина», как назвал его про себя молодой посол, замерло в глубоком поклоне, провожая гостей. И лишь когда двери за Тадамасой бесшумно сомкнулись, они начали один за другим покидать зал, оставляя Ли Ёна один на один с главой клана.

Сохраняя ровную осанку, Ли Ён с глубоким поклоном передал личное письмо короля Чосон. Даймё принял свиток левой рукой, в то время как его правая ладонь, сухая и узловатая, продолжала поглаживать лакированную крышку шкатулки.

На мгновение Ли Ён засомневался — стоит ли нарушить этикет и, как предложить помощь слабому на вид даймё, чтобы не обидеть его? Шкатулка из цельного дерева, с тяжёлой крышкой, инкрустированной драгоценными камнями, казалась молодому человеку непосильной ношей для старого даймё.

Но, прежде чем молодой посол успел предложить свои услуги, Со Нагаёси отложил письмо, а затем медленно без усилий притянул шкатулку к себе.  Когда он откинул массивную крышку, Ли Ён невольно задержал дыхание: на вид немощный даймё, которого он вначале сравнил с «зимним воробьём», уверенно обхватил пальцами основание статуэтки. Двумя руками, внешне не показывая ни малейшего усилия, он извлёк на свет дар короля Чосон.

Молодой посол незаметно выдохнул. В этом уверенном движении преклонного с виду даймё не было и тени старческой немощи. Ли Ён невольно вспомнил тот едва заметный кивок, которым незнакомец, сидевший слева, только что отдал приказ распорядителю.

«Если старик всё ещё так физически крепок и властен, — пронеслось в голове у Ли Ёна, — почему он позволяет этому «теневому властелину» распоряжаться в своём доме как хозяину? Это игра... или Амико-сан заблуждается, а за этим кроется нечто более опасное?»

Искусно отлитый корейскими мастерами, он казался живым. Даже при тусклом свете масляных ламп глаза золотого трёхпалого дракона вспыхивали тёмно-красными рубинами, заливая комнату глухим багровым светом: гордый зверь словно пробудился и зловеще обвёл взглядом присутствующих.

Величие этого майбуцу — редчайшего дара — погрузило зал в глубокую тишину. Даже слуги, стоявшие в углах зала, казалось, затаили дыхание. Со Нагаёси провёл пальцем по гладкой поверхности дракона, сначала ощутил холод металла, который уже казался ему живым, словно хранившим в себе ещё не рассказанную историю Ямато.

— Искусство корейских мастеров в Ямато всегда вызывало уважение, — произнёс он наконец, нарушив тишину. Его голос в наступившей тишине прозвучал мягко и в нём прозвучала смесь сдержанного восхищения и восторга, но Ли Ён уловил в нём скрытое напряжение.

Со Нагаёси подержав золотого дракона буквально несколько секунд, попытался было опустить его и уже сейчас молодой посол отметил, как сухие предплечья вздулись тугими жгутами вен, пальцы даймё мелко, предательски задрожали, благородная осанка надломилась, а из груди вырвалось натужное дыхание из груди свистящим хрипом.

Тяжесть дракона, отлитого из чистого золота, потянула руки старика вниз, а побледневшее лицо даймё мгновенно покрылось испариной, обнажая истинную цену этого усилия. В глазах ещё недавно невозмутимого даймё застыло отчаяние человека, чьё тело предало его в самый торжественный момент.

Золотой дракон качнулся, угрожая придавить колени даймё, и только отчаянное усилие воли заставило старика удержать его, прежде чем руки окончательно обессилели. Ли Ён боковым зрением видел, как слуги уже сорвались с места, чтобы помочь господину, но молодой посол был ближе и, забыв о дипломатическом протоколе и высоком статусе собеседника, рванулся вперёд, буквально ныряя руками под тяжелое основание статуэтки.

Это было вовремя, потому что пальцы даймё разжались раньше, чем Ли Ён успел занять устойчивую позицию. Однако, молодой человек не рассчитал и их лбы столкнулись с короткими, сочными звуками.

— Бон-пан!

Сверху, звук от столкнувшихся лбов, раздавшийся в тишине зала напоминал столкновение двух арбузов разной зрелости. Лоб Нагаёси отозвался глухим, низким щелчком, напоминающим звук перезрелого фрукта — глухо и пусто. Ответный же звук от удара лба Ли Ёна был слишком звонким, как у незрелого плода, еще полного упрямой, молодой силы, но которой только предстоит налиться сладостью мудрости.

Снизу раздался глухой, костлявый звук удара металла о ладони посла, который отозвался болью в его ладонях и запястьях. Золотой дракон всем своим весом придавил руки Ли Ёна к коленям старика. Из-за резкого движения молодого человека они с даймё повторно столкнулись лбами. Но на этот раз, к счастью, не сильно, но достаточно, чтобы Ли Ён почувствовал запах дорогого шёлка и лекарственных трав, исходящий от Нагаёси.

Зал замер в гробовой тишине. Ли Ён застыл, чувствуя, как острые края подставки впиваются в его ладони, а рубиновые глаза дракона теперь смотрели на него почти насмешливо в упор, снизу вверх. Прямо перед ним было тяжело дышащее, искажённое гримасой боли и стыда лицо главы клана.

— Простите мою неловкость, Со-доно, — выдохнул Ли Ён, стараясь, чтобы его голос не дрожал от напряжения в мышцах.

— Наши лбы, — он поморщился, на мгновение подняв взгляд, затем опустил глаза на золотую статую. — А ещё этот дракон… Похоже, он не хочет снова прятаться в темноте шкатулки.

Нагаёси медленно поднял взгляд. На его губах, синюшных от усилия, вдруг прорезалась слабая, почти мальчишеская улыбка.

— Как иронично, — тихо просипел старик, и в этом шёпоте уже не было величия правителя, лишь искренняя признательность за спасённое достоинство.

— Проклятая гордость... Желание показать, — он с трудом обвёл глазами своё худое под кимоно тело, — что сил в моём теле ещё достаточно.

Он облегчённо вздохнул, передавая молодому человеку тяжёлого дракона, и, вновь слегка улыбнувшись, произнёс:

— А может, наоборот?.. Это он не хочет расставаться с тобой, Ли Ён-сан.

Молодой посол, превозмогая боль в ладонях и стараясь сохранить лицо, аккуратно поднял золотого дракона и уложил его обратно в шкатулку. Затем, смущённо поклонившись, вернулся на своё место, бросив на даймё внимательный взгляд, в котором мелькнуло едва уловимое сомнение.

Со Нагаёси ещё раз положил на крышке сухую ладонь и затем начал медленно подниматься, опираясь сухими ладонями о колени. Ли Ён, повинуясь дипломатическому этикету и правилам вежливости, тут же бесшумно начал подниматься вслед за ним.

Даймё, оказавшись на ногах, сделал жест молодому послу, чтобы тот последовал его примеру, показав на его слегка выбившийся из-за пояса ханбок и слегка помятые паджи.

Они не сговариваясь одновременно короткими, привычными жестами оправили складки своих парадных одеяний: один кимоно, другой ханбока, возвращая себе один облик главы клана острова, другой — статус достойного гостя даймё.

На мгновение Со Нагаёси замер, разглаживая шёлк на груди, словно вместе с этими складками он пытался убрать ненужное проявление детской бравады, которую он только что допустил, едва не уронив дракона.

И тут даймё в очередной раз удивил молодого человека... Причём дважды. Он сделал жест рукой и слуги, стоящие в углах зала тихо вышли из зала.

— Ли Ён-сан, — неожиданно услышал молодой посол.

Он увидел, как даймё поморщился от резкой боли и, не выдержав, вытянул одну ногу в сторону, прикрыв её складками тяжёлого кимоно. — Старость — плохой союзник для этикета, — проворчал он. — Садись удобнее. Поза сэйдза не способствует долгой беседе, а путь твой был труден, так что...— даймё не закончил, сделав приглашающий жест, чтобы Ли Ён принял удобную для него позу для сидения.

Видя смятение в глазах молодого посла, даймё повторил приглашение:

— Прошу тебя, оставь церемонии. В этом зале сейчас нет послов, даже нет слуг. Есть только два человека, делящих общие воспоминания. Так что садись удобнее, парень, разговор предстоит долгий, а я не хочу, чтобы ты покинул этот зал на носилках только из-за того, что побоялся пошевелиться при деде, — последнюю фразу он уже произнёс ворчливо, но в конце подмигнул Ли Ёну и широко улыбнулся.

Растерянный молодой посол, усаживаясь удобнее, всё-таки не выдержал и осторожно коснулся пальцами ноющего лба. В голове некстати всплыл образ молодого белого карпа-танчо из пруда в Пусанском саду — того самого, с ярко-красным пятном на голове, который также не признавал никаких протоколов, нагло выпрашивая корм у каждого встречного.

Ли Ён невольно усмехнулся своим мыслям. Кажется, этот вечер обещал стать самым странным и самым важным в его жизни.

Молодой посол едва сдержал неуместную усмешку: «привет» от нового-старого знакомого. Солидность этой изначально странно проходящей дипломатической миссии, сейчас буквально разбилась о лоб японского деда, оставив после себя лишь пульсирующую боль и странное чувство родства.

Молодой человек осторожно поднял взгляд на даймё, тот так же, как и он, удручённо потирал лоб. Неожиданно он улыбнулся и рассмеялся тихим чирикающим смехом, оправдав первоначальное впечатление Ли Ёна о «зимнем воробушке».

Ли Ён решил не «нарушать протокол и правила гостеприимства» и, улыбнувшись, тихо рассмеялся в ответ, похлопывая себя по коленям, повторяя действия деда-Нагаёси.

Отсмеявшись, он обнаружил, что до сих пор не отдал личное письмо короля Чосон. Он вновь поднялся и с учтивым поклоном передал его двумя руками даймё.

Тот принял его с улыбкой, аккуратно развязал и пробежал глазами текст, написанный чёткими, изящными иероглифами. Это было личное письмо короля Чосон, написанное Ли Су Илем, приёмным отцом Ли Ёна и советником короля по малым странам.

Закончив читать, Со Нагаёси всё так же держал письмо левой рукой. Он внимательно, с улыбкой, смотрел на Ли Ёна, словно вспоминая что-то из давно забытого прошлого. Наконец он заговорил, тщательно подбирая слова:

— Ли Ён-сан, это настолько удивительно... Но, увидев твоё лицо, я словно вновь увидел твоего отца — Масаюки Кобаяси. А письмо короля Чосон, — он приподнял свиток, — является лишь лишним подтверждением.

С этими словами он вновь указал письмом на лицо молодого человека.

Даймё надолго замолчал. Его густые брови слегка приподнялись, словно Нагаёси прикидывал, насколько откровенно можно обсуждать с послом вопросы прошлого. Наконец брови опустились — решение было принято

— Он был человеком непростым. Его имя здесь до сих пор вызывает вопросы, на которые у многих нет ответов. Твой отец понимал то, что в Эдо признавать не хотели — особенно после войны Бунроку-Кэйтё, когда клан Со огульно обвинили в предательстве бакуфу. Масаюки пытался доказать, что Цусима — не тупик Ямато, а её единственные живые ворота.

Даймё подался вперёд, и его голос понизился до доверительного шёпота:

— Он бился за каждое торговое судно как за военный трофей. Но его истинный талант был в другом. Масаюки умел «правильно» составить послание: так, чтобы интересы Чосона выглядели благом для Сёгуната, а приказы Эдо не оскорбляли достоинство короля в Хансоне. Он был... слишком опасным мостом. Многие шептались, что его сердце давно пересекло пролив, но правда в том, что без его хитрости и связей с семьёй Ли Хва Рён, Цусима бы просто задохнулась. Он выбивал для нас преференции, о которых другие кланы не смели и мечтать.

Он поднял взгляд, задержав его на лице Ли Ёна. В его глазах читалась осторожность, как будто он боялся произносить каждое слово в собственном зале. Он старался смотреть в лицо Ли Ёну:

— Мой отец, Со Масатоси допустил непростительную ошибку, не став расследовать гибель твоего отца и матери и твою пропажу. Но у меня к тебе другой вопрос... — он помолчал собираясь, — ты чувствуешь себя сыном Масаюки Кобаяси?

Ли Ён выдержал паузу, чувствуя на себе сложность вопроса. Его пальцы слегка напряглись, но лицо оставалось спокойным, словно этот вопрос не пробудил в нём ни малейших эмоций.

— Нагаёси Со-сама, — поклонившись, произнёс молодой посол, — Я пока не до конца осознал, что принадлежу к роду Кобаяси, — его голос звучал ровно, но в глазах мелькнула тень сомнения.

Он слегка замялся, обдумывая свой ответ, а затем продолжил:

— Я потерял память после нападения на моих родителей и на меня. — Ли Ён слегка запнулся, его взгляд на мгновение упал на татами. Затем, собравшись, он поднял глаза и слегка сбиваясь продолжил:

— Меня нашёл и приютил Ли Су Иль, советник Короля Чосон, когда я, маленьким мальчиком... Когда меня принесли в буддийский монастырь, в поисках защиты. С тех пор он растил меня как собственного сына.

Последние слова прозвучали неуверенно, но в них чувствовались смешанные чувства: благодарность к приёмному отцу и горечь утраты памяти, которые молодой человек тщательно скрывал за своей сдержанностью.

Даймё внимательно кивал, слушая Ли Ёна и молодой посол видел, что за этим добродушным покачиванием головы скрывалось искреннее сочувствие. Лёгкая тень пробежала по его лицу, когда он услышал о потери памяти внука. Он медленно сложил руки перед собой, словно взвешивая сказанное его двоюродным внуком. Его взгляд оставался сосредоточенным, и, наконец, он тихо произнёс:

— Ли Ён-сан, я знал твоего отца. Он был человеком умным и достойным самураем.

Со Нагаёси сделал небольшую паузу, задал вопрос, тщательно подбирая слова:

— Знаешь ли ты, почему твоему отцу запретили общаться напрямую с сёгуном и Императорским двором?

Он сделал короткую паузу, а затем добавил:

— Хотя сам сёгун считал его одним из самых преданных, талантливых и бесстрашных подданных Японии.

Ли Ён отвёл взгляд, он лишь слегка наклонил голову, показывая уважение. Он ровным голосом ответил:

— Со-сама, из отрывочной информации, что дошла до меня, я пришёл к выводу… что единственный грех, который он совершил, — его голос слегка дрогнул, — это его брак.

Он сделал короткую паузу, затем продолжил:

— Он женился на вашей племяннице, Киёко Со — дочери вашего младшего брата, Масааки Со.

Голос Ли Ён выровнялся, стал более уверенным, но всё же оставался чуть отстранённым голосом. Может быть, потому что, хотя ситуация касалась его лично, он пока не осознавал этого до конца.

Для него это была всего лишь история. Какая-то печальная легенда из театра Но… О смелом самурае и любви всей его жизни — девушке, которая была наполовину японка, наполовину кореянка. Трагедия, достойная сцены, но не его реальность, по крайней мере, пока.

...

Нагаёси Со слегка покачал головой и закрыл глаза, чувствуя, как тяжелеют веки — не от усталости, а от груза воспоминаний: они, как приливная волна наполнили этот зал вместе с появлением этого юноши.

Он видел, как Ли Ён дышит — часто, едва сдерживая волнение, ещё не до конца осознавая реальность его собственной истории и молодой посол напомнил ему молодого тигра, запертого в золотой клетке этикета.

«Как же мы похожи в своём одиночестве, — подумал Нагаёси, и его сердце кольнуло забытое чувство вины. — Я заперт в стенах вины за ошибки своего отца, а он — в пустоте своей памяти».

Ему неожиданно захотелось протянуть руку и коснуться плеча внука, просто чтобы убедиться, что он не видение, не призрак своего отца из Пусана, но удержался. Вместо этого он открыл глаза и тихо сказал:

— Я всегда считал, что твой отец, Масаюки Кобаяси был наказан несправедливо, но думаю, что проблема была не в нём... То есть не совсем в поступке твоего отца.

Нагаёси посмотрел на Ли Ёна, который сидел и слегка наклонив голову напряжённо слушал. Он продолжил.

— Проблемы в твоей семье начались с... — Даймё наморщил лоб, выдерживая тяжёлую паузу, — с Такааки Кобаяси. Твоего деда. Он был истинным аристократом и имел тесные связи с Императорским двором. Но однажды, оказавшись в водовороте интриг бакуфу, он сделал неверный выбор, встав на сторону Императора.

Нагаёси замолчал, вглядываясь в лицо Ли Ёна.

— Когда пришло время расплаты, Такааки принял свою карму с достоинством: совершив сэппуку, он сохранил честь имени Кобаяси.

Нагаёси увидел, как Ли Ён слегка вздрогнул, услышав про смерть деда, но быстро собравшись надел маску безразличия, лишь пальцы, покоившиеся на коленях в позе янбан-дари, едва заметно дрогнули и слегка согнувшись смяли шёлковую ткань паджи.

Даймё говорил медленно, продолжая свой рассказ словно через силу, делая длительные паузы. Он видел, несмотря на то что молодому человеку было тяжело слушать историю своих предков, по вспыхивающим искоркам интереса в его глазах, он жадно впитывал каждое слово произнесённое даймё, и он продолжал рассказ.

— Однако этот выбор твоего деда, — неожиданно Нагаёси поднял руку, и Ли Ён увидел, как даймё борется с собой, чтобы сказать что-то важное, но затем оглядевшись, он опустил руку и просто продолжил, — как и его трагическая гибель, наложили тень на твоего отца, Масаюки. Поэтому он, выросший в послевкусии утраченного доверия, он сознательно выбрал службу сёгунату, до конца пытаясь доказать ему верность... — сказав это Нагаёси слегка поморщился, было видно, что тот не понимал выбор отца Ли Ёна.

Опираясь руками о татами, он тяжело встал. Попытался размяться, но колено подвело — старик судорожно потёр больной сустав. Сделав пару неровных, прихрамывающих шагов, он поймал встревоженный взгляд Ли Ёна. Юноша, тут же вставший следом, был готов прийти ему на помощь, но Даймё жестом остановил его, медленно вернулся на место и аккуратно сел, вытянув правую ногу.

— Может быть, нам стоит закончить беседу? — Ли Ён подался вперёд, не скрывая тревоги за его больную ногу.

Даймё потирая больное колено через силу улыбнулся и махнув рукой, продолжил свой рассказ:

— Вначале, чтобы восстановить честь рода твой отец выбрал военный путь, став самураем. Не знаю, как и почему, но он был направлен в Пусан, где и встретил твою мать, Киёко, — Нагаёси улыбнулся, вспомнив племянницу. Он подавил улыбку и продолжил:

— Я думаю, твой отец, женившись на Киёко, думал, что оказывает сёгунату услугу. Мать Киёко, кореянка Хва Рён была королевских кровей, но всё оказалось с точностью до наоборот.

Даймё вновь сделал короткую паузу перед тем как продолжить, он аккуратно помассировал больное колено.

— Вместо поощрения, сёгун, до этого относящийся благосклонно к твоему отцу за его выбор «ичин но чи», во второй раз наказал наш клан, — Нагаёси машинально загнул мизинец, начиная считать прошлые унижения клана,

— Во-второй раз? — словно эхо повторил Ли Ён, решивший задать вопрос, но смутившись поднял веер.

— Да, во второй раз, — спокойно ответил даймё, — он посмотрел на загнутый мизинец, — сначала он позволил унизить моего младшего брата, Со Масааки, за женитьбу на кореянке, лишив его права заниматься любой деятельностью, приносящей доход. Но, этого Токугаве показалось мало, и позже, — он загнул безымянный палец, — сёгун ударил по его зятю, Масаюки Кобаяси, отрезав его от дворца, запретив ему доступ как к бакуфу, так и к Императорскому двору».

— Что-то я сегодня разваливаюсь, — с досадой проворчал Нагаёси. Он внезапно почувствовал, что к боли в колене присоединилась ноющая старая рана на левом плече, — а это верный признак скорого дождя....

Он закрыл глаза, одновременно массируя правое колено одной рукой и левое плечо другой.

Даймё открыл один глаз и увидел молодого человека, который сочувственно смотрел на него, но было видно, что едва сдерживается, чтобы не засмеяться: в его глазах плескались искорки смеха.

Сейчас Ли Ён видел перед собой уставшего воробья, сидевшего напротив, который почёсываясь открыл один глаз.

—— Значит, моя матушка всё-таки была... инчин но чи, — едва слышно, с горечью прошептал Ли Ён.

— Не смей! — хлёстко, как удар веера, прозвучал сердитый шёпот Нагаёси.

Ли Ён вскинул голову. Перед ним больше не было дряхлого старика. Даймё выпрямился, игнорируя протестующую боль в суставах, и, подражая позе молодого человека, скрестил ноги. Он словно стал выше и шире в плечах.

— Не смей говорить о ней в таком тоне, — уже тише, но с прежней сталью в голосе повторил он. — Твоя мать была японкой. И внешне, и, что важнее, по самой своей сути.

Ли Ён замер, поражённый этим преображением. Еще минуту назад Нагаёси казался немощным воробьём, жалующимся на сырость, а сейчас перед ним сидел истинный правитель Цусимы — жёсткий и величественный.

«Уже во второй раз за день я слышу такую оценку, — пронеслось в голове Ли Ёна. — Сначала Амико-сан на госэне, а теперь и он...»

— Но ведь по закону она действительно была... — Ли Ён запнулся, пытаясь оправдаться.

— Да, — отрезал Нагаёси. — Именно так и рассуждал Сёгун, наказывая твою семью.

Старик не выдержал, поморщился и все же вытянул правую ногу, массируя колено, но взгляда не отвёл.

— Но закон не видит сердца. Киёко... она вселяла жизнь в эти мрачные стены. Она была большей японкой, чем все придворные Эдо вместе взятые. Ты хоть знаешь, как она владела катаной?

Нагаёси прикрыл глаза, и на его губах проступила тень улыбки. В полумраке зала ему вновь привиделась худенькая фигурка подростка с тяжёлым клинком. Филигранные движения, лёгкий разворот, точный удар — она не просто сражалась, она танцевала с мечом, сливаясь с ним в одно целое.

Тень улыбки последний раз мелькнула на губах Нагаёси, но тут же растаяла: шорох раздвигаемых фусума был почти неуловим, но Даймё и молодой посол мгновенно подобрались. В зал, словно серые тени, бесшумно проскользили двое слуг. Они не поднимали глаз, их движения соответствовали этикету: один принялся менять догорающие огарки свечей на свежие, другой, опустившись на колени, поставил перед мужчинами подносы с дымящимся крепким чаем и скромными сладостями.

В воздухе повисла осязаемая, липкая, как паутина тишина. Ли Ён замер, глядя на пар, поднимающийся над чашей. Он почувствовал, как один из слуг будто случайно чуть дольше задержал пристальный взгляд, отмечая позы сидящих господ. Его взгляд ощущался на коже почти физически, словно холодное насекомое скользнуло по коже. Слуга быстро отвёл глаза и бесшумно скользнул к выходу.

Как только тяжёлые фусума за слугами сомкнулись, Нагаёси дождался, пока их шаги окончательно затихнут в коридоре, и лишь тогда, едва шевеля губами, продолжил:

— Видишь? — едва слышно прошелестел старик, не глядя на Ли Ёна. — В замке Канэйси даже чайные чаши имеют уши, — он с усмешкой взял чашу с горячим маття и как бы невзначай обвёл глазами стены зала. — Никогда не расслабляйся... особенно когда тебе кажется, что ты один.

Нагаёси отхлебнул обжигающий напиток, медленно поставил чашу на столик и, подавшись вперёд, заглянул в самые зрачки молодого человека. Его голос стал похож на шелест сухой травы:

— Мне кажется, вопрос крови... вернее, «чужой» крови, бередит твою душу сильнее, чем ты хочешь показать. Я прав?

Ли Ён застыл. Этот вопрос ударил в самое больное место — туда, где жила память о Соре-тян и страх, что его происхождение станет между ними непреодолимой стеной. Он не нашёл слов и лишь едва заметно кивнул, чувствуя, как немеют кончики пальцев.

— А знаешь ли ты, — Нагаёси хитро прищурился, и в глубине его глаз сверкнул весёлый огонёк, — что твоя бабка со стороны матери... Ли Хва Рён... была не просто «кореянкой»? В её жилах текла кровь чосонских королей.

Ли Ён медленно поднял голову и уставился непонимающим взглядом на Даймё. Он взял горячую чашу с маття и даже не почувствовал обжигающий жар фарфоровых стенок. Нагаёси, улыбнувшись слегка покачал головой, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Теоретически, Ли Ён-сан, ты имеешь больше прав на достойное положение в обеих этих странах, чем половина всех заносчивых самураев Эдо и придворных в Ханьяне... Но на практике... — старик вдруг весело фыркнул, — на практике эта «королевская особа» лучше всех в мире умела жарить рыбу и пародировать моего напыщенного отца, — он не удержался и переключился на шутливый тон.

Он вспомнил, как они со средним братом стояли у покоев невестки и прятали лакированные коробочки бэнто в широкие рукава. А она сначала несмело косила глаза к переносице, выпячивала живот и смешно расставляла ноги, изображая их грозного отца. Видя, что сыновья реагируют на её дерзость благосклонными улыбками, она с застенчиво грозным видом, изображая веер, указательным пальчиком, указывала на братьев, словно приказывая съесть приготовленную её еду, но потом ... А они смущённо переглядывались и едва сдерживая смех, принимали её иронию на собственного отца.

Нагаёси улыбнулся и невольно сглотнул, слегка облизнув тонкие губы, словно до сих пор чувствовал на языке необычный вкус блюд, который готовила Хва Рён.

— Знаешь, было удивительно, как она могла искусно совмещать японскую и традиционную кухню с рецептами корейских и китайских блюд. В замке, когда она готовила всегда пахло так... — даймё втянул воздух носом и дёрнув кадыком, сглотнул невольно выделившуюся слюну.

— Все её блюда были поистине непревзойдёнными, — продолжил вспоминать он, — даже мой отец, Со Масатоси, прежний даймё, называвший её «ведьмой», поджав губы и всем своим видом выражая «глубочайшее отвращение», ел приготовленную ею еду с такой жадностью, будто боялся, что кто-то может забрать его тарелку с моти.

Ли Ён видел, как даймё оживился: от улыбки появились морщинки в уголках глаз — сейчас перед ним сидел не даймё клана Со, а человек, который восторженно погрузился в воспоминания. Видимо бабушка молодого человека действительно была необычным человеком, несмотря на осуждение и резкую критику самураев замка и самого даймё, всё-таки смогла растопить лёд сыновей даймё.

— Моя бабушка, наверное, была особенной, — подал голос молодой человек, — если даже ваш отец ел еду приготовленную чужачкой, — скорее утвердительно, чем вопросительно закончил он.

Нагаёси горько усмехнулся и закрыл глаза.

— Мы все любили её кухню...., — прошептал он, — но никто из нас не вступился за неё перед отцом.... Не защитил её и.... выбор младшего брата.

Даймё открыл глаза и взглянул на Ли Ёна, сохраняя доброжелательное выражение лица, он тихо сказал:

— Я до сих пор твёрдо уверен, что, предав твоего отца, и не став расследовать причины смерти твоих родителей и твоей пропажи, даймё совершил самую большую ошибку. Только благодаря деятельности твоего отца, мой отец, Со Масатоси, смог удержать наш клан в относительной финансовой независимости.

Он бросил на молодого посла внимательный, изучающий взгляд, словно пытаясь понять, может их беседа поможет памяти молчавшей долгие годы открыть ему свои воспоминания. Он вздохнул и уже громче спросил:

— Какова же цель твоего приезда на остров?

— Со-доно, — Ли Ён почтительно поклонился, — цель моего приезда в Пусанский вэгван и к вам на Цусиму, отсрочить поставку дешёвых чосонских товаров....

Даймё усмехнулся, словно вспомнив подобный разговор. Увидев, как молодой посол хотел что-то добавить, он поднял руку.

— Ты говоришь также, как твой отец, — он взял в руку чашу с уже остывшим чаем, сделал маленький глоток, слегка поморщился и отставил её. Он уже поднял было маленький серебряный колокольчик, но затем передумал, аккуратно поставив его на стол и продолжил.

— Ты можешь стать достойным его преемником…

Он сделал короткую паузу и изменил тон — стал мягче, тише:

— Человеком, стоящим на границе двух миров.

Даймё прикрыл глаза: ему нравился этот молодой посол, а по праву крови, его двоюродный внук.

С каждой минутой разговора Нагаёси всё острее чувствовал жалость к юноше, потерявшему память, и горечь от собственного бессилия. Он слишком хорошо знал, почему в архивах клана не осталось и следа от настоящего имени гостя. Со Масааки и Кобаяси Масаюки когда-то сделали свой выбор, и плата была высока: их имена, как и имена их потомков — Рэнтаро, Киёко и самого Ли Ёна — были безжалостно вычеркнуты из истории рода Со.

И если Рэнтаро и Киёко выросли в этих стенах и их еще помнили старые обитатели и слуги замка Канэйси, то имя Ли Ёна, казалось, кануло в вечность. Оставалась лишь надежда на его собственную память... Но может быть, официальное признание его членом клана станет тем ключом, который откроет запертые двери его прошлого?

Разговор продолжался до конца Часа Кабана (до 11-ти часов вечера). Ли Ён заметил, как Глава клана, несмотря на внешнюю невозмутимость, выглядел слегка уставшим. Заключительные слова прозвучали мягко, но с ясным намёком:

— Надеюсь, наш разговор поможет тебе лучше понять не только свою миссию, но и своё прошлое.

Ли Ён уже собирался подняться, полагая, что беседа завершена, но Со Нагаёси жестом велел ему остаться. Он сдержанно кивнул, опустился обратно на подушки, выпрямился и приготовился внимательно слушать.

— Ли Ён, — заговорил даймё, — несмотря на твой высокий дипломатический статус, в тебе течёт кровь клана Со, и я — пусть и двоюродный, но всё же твой дед.

Он на миг замолчал, взгляд его затуманился.

— К сожалению, твой родной дед — мой младший брат Масааки, — и его супруга, твоя бабушка Ли Хва Рён, давно ушли в мир теней. Они не выдержали бремени испытаний, что обрушились на наш род...

Старик горько усмехнулся, глядя на свои натруженные руки:

— Но их кровь не исчезла. Она смотрит на меня сейчас твоими глазами, Ли Ён-сан.

Со Нагаёси поднял глаза вверх, будто мысленно вознеся молитву за души брата и его жены, выдержал паузу, сдержанную, но искреннюю, и продолжил:

— Отныне, Ли Ён-доно, ты находишься не только под защитой моего дома, но и под моей личной защитой.

Ли Ён низко поклонился, и, подняв голову, спокойно произнёс:

— Со-доно, я благодарю вас. Для меня это великая честь.

Со Нагаёси на мгновение замолчал. Слегка коснувшись крышки инкрустированной шкатулки, он перевёл взгляд на Ли Ёна.

— В этом замке много пустых комнат, Ли Ён-доно, — тихо произнёс старик, и в его глазах на миг промелькнула тень застарелой боли. — И некоторые из них слишком долго ждали своего истинного хозяина. Подумай об этом.

Даймё прикрыл глаза, продолжая говорить почти шёпотом, словно рассуждая вслух:

— Мой обет — исправить ошибки прошлого и вернуть тебе имя, которое у тебя отняли. Для клана Со ты — гораздо более важное сокровище, чем любой подарок из Пусана.

Ли Ён, внимательно слушая даймё, почтительно поклонился. В первый миг подумал, что ослышался — шёл уже второй час затянувшегося ужина. Ему показалось, что старик просто устал и от усталости начал заговариваться, случайно заменив привычное «-сан» на весомое «-доно», но переспрашивать он не решился.

Даймё кивнул в ответ и, понизив голос, продолжил:

— Единственное, что ты должен знать… — голос его стал тише, задумчивее. — Наш клан... Я лично не имел и не имею отношения к гибели твоих родителей. Для меня лично… — он сделал паузу, словно пытаясь точно вспомнить события двадцатилетней давности, — это было неожиданностью и… глубокой болью — узнать о нападении и убийстве твоих родителей и твоей пропаже.

Он медленно встал, выдохнул и посмотрел на юношу внимательным, чуть усталым взглядом:

— Но, если ты действительно намерен найти виновных… и добиться справедливости — я предоставлю тебе все возможности клана Со.

Последние слова прозвучали спокойно, в них чувствовалась готовность к действиям. Ли Ён встал чуть раньше даймё, поклонившись он с уважением и признательностью сказал:

— Со-доно, благодарю вас, — произнёс Ли Ён, совершая глубокий поклон.

Когда он выпрямился, его взгляд встретился со взглядом Даймё. Ли Ён сделал едва заметный шаг вперёд, сокращая дистанцию до той грани, где слова превращаются в шёпот, доступный лишь двоим:

— Я верю, что сегодняшняя кровь на палубе госэны пролилась не зря... и она укажет путь к правде о моих родителях.

Он еще ниже склонил голову, так что его голос стал едва слышен за шорохом одежд:

— Пожалуйста... помогите мне успокоить души наших родных.

Увидев одобрительный кивок даймё, он медленно выпрямился, сохраняя осанку, и ещё раз почтительно поклонился. Ли Ён медленно попятился к выходу, сохраняя поклон, пока тяжёлые створки фусума беззвучно не сомкнулись, отрезая его от фигуры Даймё.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным шипением догорающего фитиля в светильнике. Со Нагаёси остался сидеть неподвижно, глядя на пустую чашу перед собой. Золотой дракон — Даймё всё же не выдержал и велел извлечь его из темноты шкатулки на свет, — мерцал в полумраке. Холодный блеск рубиновых глаз, отражаясь в гаснущем пламени, словно ощущал и видел не только тишину зала, но и тени тех, кого больше нет.

За стенами замка Канэйси ночной ветер коснулся ветвей сосны, стряхивая капли недавнего дождя в тёмную пустоту сада. Всё в этом мире — лишь эхо былого, и в этот миг старый Даймё почувствовал, как тонкая нить прошлого, которую он считал оборванной, снова натянулась, дрожа от едва уловимого, печального ветра перемен.