Глава 34. Ужин в тени прошлого

Ли Ён вошёл в отведённую ему комнату и огляделся. Низкий стол с набором для письма и скромная какэмоно с изображением горы, висящая в глубине ниши, наполняли помещение спокойствием.

Слуга, почтительно склонив голову, бесшумно поставил поднос с чаем на стол.

— Господин, я принесу воды для омовения, — произнёс он почтительно, не поднимая взгляда.

Ли Ён кивнул и сел на татами. Пока он ждал возвращения слуги, его взгляд невольно остановился на свитке в токономе. Ровные линии горы на рисунке словно отражали то спокойствие, к которому он стремился после недолгого, но насыщенного событиями морского пути.

Он потянулся было за чашкой чая, над которой вился тонкий прозрачный пар, и по покоям начал распространяться насыщенный аромат жасмина. Но, вспомнив недавнее отравление на госэне Амико-сан и Тадамасы: в памяти всплыли их стеклянные, невидящие глаза, он лишь горько усмехнулся. Пальцы Ли Ёна на мгновение задержались на тёплой керамике, а затем он решительно отставил чашку в сторону.

И, хотя разум подсказывал, что его вряд ли станут травить в первый же вечер в родовом гнезде клана Со, липкая тревога и ожидание ловушки не покидали его. Мысли о предстоящей встрече хаотично проносились в голове; подобно облакам, изображённым на какэмоно, они затуманивали сознание молодого посла, не давая сосредоточиться на главном.

Через несколько минут в дверь постучали и, дождавшись разрешения войти, створки бесшумно скользнули в сторону. Слуга вернулся с тазом горячей воды и полотенцем, поставив их на небольшую тумбочку.

— Господин, вода для омовения.

Слуга склонился у входа в почтительном поклоне, ожидая распоряжений. Он, не поднимая взгляда, незаметно скосил глаза на поднос с чаем, оставшийся нетронутым, но ничего не сказал.

Ли Ён слегка склонил голову в знак благодарности, и слуга бесшумно вышел, оставив его одного. Переодевшись в официальный праздничный ханбок и приведя себя в порядок, молодой посол не удержался и опустился за низкий столик в позу янбан-дари, скрестив ноги и чуть сгорбив спину.

В этом жесте был неосознанный протест. Столкнувшись с формальной частью японской дипломатии, он почувствовал, что сейчас ему нужен глоток свободы. В этой вольной, с точки зрения японской строгости, позе прорывалась короткая передышка. Он знал, что любовь к Соре-тян заставит его принять и эту мучительную позу сэйдза, и уже через час его колени и ноги будут гореть от этого чинного самоистязания, но сейчас… сейчас он позволял себе быть просто Ли Ёном, а не послом в золочёной клетке этикета Ямато.

Благоухание жасмина мягко искушало; в попытке отвлечься взгляд Ли Ёна вновь скользнул по свитку в токономе: изображение горы, окружённой облаками, должно было укрепить его дух.

Через некоторое время дверь вновь тихо скользнула в сторону, и тот же слуга, сдержанно склонившись, замер у порога.

— Господин, даймё Нагаёси Со-доно ждёт вас в главном зале. Если вы готовы, я проведу вас.

Ли Ён медленно поднялся, слегка подтянул пояс на праздничном ханбоке и посмотрел на стол. Перед ним стояла тяжёлая шкатулка с подарком и лежало аккуратно свернутое письмо от короля, написанное рукой его приёмного отца — советника короля Чосон, Ли Су Иля.

Посол Чосона подошёл к тяжёлой лакированной шкатулке. Он приоткрыл крышку: внутри, на алом шёлке, покоился небольшой, но тяжёлый золотой дракон. Это было искусное изображение японского трёхпалого змея, чьи рубиновые глаза сверкнули в полумраке комнаты, как капли живого пламени.

Ли Ён провел кончиками пальцев по холодной золотой чешуе. Тяжесть металла была прохладной и приятной. Он взял письмо, написанное его приемным отцом Ли Су Илем лично для даймё Со Нагаёси, обернулся к двум крепким слугам в белых одеждах. По его знаку они подошли и, подхватив шкатулку специальными шелковыми ремнями, слаженно подняли её.

Процессия двинулась по бесконечным переходам. Впереди шел слуга с факелом: пламя выхватывало из темноты былую мощь незнакомого для молодого посла замка Канэйси.

За ним следовал Ли Ён. Он шёл спокойно, но периодически его правая рука тянулась к левому широкому рукаву ханбока, пытаясь поправить его по привычке, но он тут же незаметно одёргивал себя, помня совет наставника.

Замыкали шествие двое слуг, несших на шёлковых ремнях золотую тяжесть. Ни даймё, ни сам молодой посол ещё не догадывались, что истинный дар короля Чосона сейчас уверенно шагает по коридору вслед за слугой, освещающим путь.

Когда тяжелые двери разошлись, Ли Ён замер на мгновение. Главный зал поражал гармонией простоты и величия. Высокий потолок из кедровых балок, отполированных до зеркального блеска, подчеркивал масштаб помещения. Вдоль стен тянулись низкие ширмы, инкрустированные жемчугом, а в нишах-токонома стояли вазы с ветками цветущей сливы — символом стойкости клана Со.

В центре зала за длинным лакированным столом уже сидели гости. Ли Ён заметил Тадамасу, который в идеальной позе сэйдза замер прямо напротив седого старца — главы клана Со. Согласно строгому этикету, Амико-сан и юная Сора-тян расположились справа от Тадамасы, чуть отступив назад, словно тени, подчеркивающие его достоинство и первенство.

Но главным в этом пространстве был невысокий, худой седовласый мужчина с длинными усами и аккуратной бородкой. Он замер с безупречно прямой спиной во главе стола в строгом тёмном кимоно, с живым и добродушным интересом оглядывая молодого посла.

Со Нагаёси напомнил Ли Ёну зимнего воробья, который распушил перья, чтобы казаться величественнее, но в этой стойкости виделась беззащитность маленькой птицы, на которую свалилась забота о целом клана. Он казался слишком хрупким для тяжёлого шелка своих одежд, но в его неподвижности чувствовалось достоинство существа, привыкшего выживать в вечном холоде чужих ожиданий.

В глазах хозяина замка искрились искорки озорных смешинок. Ли Ёну даже показалось, что старик незаметно улыбнулся ему самыми их уголками.

— Добро пожаловать, Ли Ён-сан, — поприветствовал гостя даймё, слегка склонив голову.

Голос Со Нагаёси был сухим, как старый пергамент, чуть шуршащим, но при этом невероятно тёплым. В нем слышалась размеренность Императора из легенд, но без тяжелого металла власти. Это был голос дедушки, который знает все твои шалости и уже заранее тебя простил.

Ли Ён склонился в ответном поклоне, удерживая почтительный взгляд:

— Благодарю за гостеприимство, Со-доно. Для меня это большая честь.

Распорядитель в чёрном хаори с гербом-моном клана Со, сопровождавший Ли Ёна с самого входа, жестом указал ему на почётное место. Оно находилось рядом с Тадамасой, но чуть ближе к даймё, подчеркивая статус посла.

Сопровождавшие Ли Ёна слуги бесшумно проследовали к центру зала. С глубоким поклоном они водрузили тяжёлую лакированную шкатулку на невысокий помост перед даймё. Инкрустированная драгоценными камнями, она словно приковала к себе взгляды всех присутствующих, мерцая в мягком свете светильников.

Ли Ён уже начал подниматься, собираясь произнести положенные по этикету приветственные слова, но вовремя перехватил взгляд даймё. Нагаёси-доно едва заметно качнул ладонью, призывая его остаться на месте. В этом жесте не было пренебрежения — лишь мягкое обещание, что время для слов наступит позже, когда лишние уши покинут этот зал.

Ужин начался чинно и размеренно. Слуги вносили лакированные подносы, и один за другим сменялись шедевры островной кухни: прозрачные супы с ароматом моря, нежнейшая рыба и ослепительно белоснежный рис. Ли Ён поддерживал светскую беседу, отвечая на вежливые вопросы Тадамасы и Амико-сан, то и дело ловя на себе добродушные, почти отеческие взгляды господина Нагаёси.

Ему нестерпимо хотелось взглянуть на Сору-тян, но та сидела в самом конце столика, скромно опустив глаза. Ли Ён понимал: любое лишнее внимание к молодой незамужней девушке в такой обстановке будет выглядеть двусмысленно, и потому заставлял себя смотреть на чашу с чаем, хотя сердце предательски ускоряло бег при каждом шорохе её шелкового кимоно.

Он сосредоточился на еде, пробуя изысканные блюда. Чтобы отвлечься от мысле о молодой девушке он начал незаметно рассматривать присутствующих на позднем ужине. Когда пришло время первого чая, из тени из-за широкой спины Тадамасы бесшумно появилась молодая девушка с миловидным лицом.

Она бесшумно опустилась возле Ли Ёна и, едва слышно, шурша тяжёлым шёлком, наполнила его чашу. Светлая струйка чая наполняя воздух утончённым ароматом жасмина.

Девушка мимолетно улыбнулась послу, но Ли Ён вздрогнул: за этой мягкой улыбкой, в самой глубине её глаз, застыли холодные оценивающие льдинки. Он понял, что эта с виду молодая девушка будет охранять покой этого стола лучше любого самурая.

— Позвольте представить, — тихо прошептала Амико-сан и едва заметно повела веером в сторону появившейся девушки, — это Нана, моя верная «старушка» и личная служанка. Она прибыла на остров за несколько дней до нашего прибытия.

Ли Ён, застигнутый врасплох, застыл с чашкой в руках, переводя ошарашенный взгляд с «бабушки» на Амико-сан.

Тадамаса, который с подозрением смотрел на чашу, в которой плескался жасминовый чай замер, глядя на Нану. Он знал её уже несколько лет — она была верна его жене как тень, и он привык видеть её молодое, но вечно сосредоточенное лицо в коридорах своего дома. Но слышать, как Амико называет эту двадцатилетнюю девчонку, чья кожа белее лепестков сакуры, «старушкой»... Это было выше его сил.

— «Старушка»? — одновременно выдавили Тадамаса и Ли Ён.

— Не смотрите на её внешний вид... Мои «старушки»... — Амико-сан внезапно осеклась.

Она на мгновение закрыла глаза и замолчала, явно взвешивая, стоит ли упоминать свою сеть информаторов здесь, на позднем ужине, под прицелом лишних ушей. Решив не рисковать, она хитро прищурилась, обвела взглядом зал. Затем, едва заметно моргнула мужчинам, словно давая безмолвное обещание дать объяснения позже, она изящно сменила тон:

— Нана — моя личная служанка, — невозмутимо пояснила она, всё же втайне наслаждаясь произведённым эффектом.

Нана, закончив разливать чай, снова бесшумно, словно растворилась в тенях за спиной хозяина Пусанского вэгвана. Амико-сан, сидевшая справа от мужа, чуть придвинулась к нему и, раскрыв свой тэссэн, изящно прикрыла лицо. Она проследила за взглядом Ли Ёна, замершим на угрюмой фигуре Со Хиротады, и заговорила. Её шёпот был тихим, как шелест сухой травы на ветру.

— Внимательно смотри на цвета, Ли Ён-сан, — прошептала она, не сводя глаз со своей чашки. — Вон там, где шёлк цвета «застывшей лавы» — это старший советник, Со Хиротада. Он полностью соответствует этому цвету: тяжёлый, неповоротливый и знает цену словам, но... ненавидит тайного советника. Официально он ведает торговлей и распределением корейских товаров, но на деле... его отодвинул наш старый знакомый, тайный советник Кобаякава Харунобу.

Тадамаса, внимательно слушавший жену и плохо скрывая тревогу, наклонил голову и подозрительно уставился на её чашу. Его лицо снова начало «плыть»: взгляд лихорадочно заметался между невозмутимым лицом Амико-сан и золотистым жасминовым чаем. В этом хаотичном движении зрачков читалась подлинная паника и безумная готовность в любой момент выбить чашу из её рук, даже ценой собственного здоровья — он уже физически чувствовал, как жена бьёт его своим тэссэном по голове за такую дерзкую выходку.

Но Амико-сама взяла чашу и с видимым удовольствием вдохнула аромат жасмина. Игнорируя бледность лиц Тадамасы и Ли Ёна и застывший в их глазах ужас, она с наслаждением сделала медленный глоток.

— Мне кажется, после утреннего... э-э... происшествия, — тихо пробасил он, едва шевеля губами и не отрывая взгляда от чаши с чаем. — Нам вообще не стоит притрагиваться к этим чашам... — он не закончил, лишь выразительно указав на дымящийся напиток. — Мы должны быть вдвое... нет, втрое аккуратнее!

— Да, Амико-сан, — шёпотом поддержал его Ли Ён, наклонившись ближе к хозяйке Пусанского вэгвана. — Я тоже поостерёгся пить жасминовый чай, который принесли в мои покои перед этим ужином. Риск слишком велик.

— Давайте тогда вообще перестанем пить, есть и дышать, ожидая, что нас отравят прямо на глазах у даймё! — язвительно прошипела Амико-сан, посмотрев на мужа.

Её глаза над краем веера сверкнули насмешливо, но затем она перевела взгляд на молодого человека и в её глазах уже не было язвительных смешинок, она едва заметно кивнула и одобрительно прошептала:

— Осторожность — это доспех, который не весит ничего, но спасает жизнь, — её голос смягчился. — Ты поступил верно, Ли Ён-сан. В этом доме стены имеют не только уши, но и жала. Но мы прикроем твою спину.

Она поймала взгляд Со Нагаёси, одарила его мимолётной, «светской» улыбкой и снова скрылась за веером. Едва заметный жест — касание пальцем края чаши — и Нана тут же оказалась рядом.

— Вы забываете, что Нана не просто наливает чай. Я доверила ей подробности утреннего отравления, и теперь в каждой капле нашего чая, не только верность Наны, но и бдительность Сайо.

Нана, скрыв движение широким рукавом, на мгновение показала мужчинам стеклянный флакончик-бидоро и ловким движением передала его Ли Ёну.

— Так что пейте спокойно, господа, — заключила Амико-сан. — Если бы в этом чайнике был хоть след яда, кухня замка сегодня вечером не смогла бы приготовить ни одного блюда и подать ни одного напитка, по причине внезапного отсутствия поваров.

Она посмотрела на Ли Ёна и прошептала:

— Возьми эту настойку, я потом после ужина объясню, как ей пользоваться

Она выразительно посмотрела на Ли Ёна, который едва успел опустить руку, чувствуя приятную тяжесть флакончика в глубоком рукаве своего ханбока, как в зале наступила абсолютная тишина.

Даймё перевёл взгляд на Ли Ёна, его глаза задержались на столике, где сидел молодой посол.

— Ли Ён-сан, я много слышал о вашей семье. Надеюсь, этот визит принесёт ответы на ваши вопросы, как и на наши.

Молодой слегка наклонил голову, отвечая сдержанно, но с уважением:

— Благодарю за возможность быть здесь, Со Нагаёси-сама. Это честь для меня.

Со Нагаёси, оставаясь на месте, мягким, но уверенным жестом указал на подушку напротив себя, приглашая Ли Ёна занять её. Ли Ён замер на короткое мгновение, затем почтительно поклонился и, принимая приглашение, встал и осторожно опустился на подушку.

— Тадамаса-сан, — громко, словно обращаясь ко всем присутствующим, произнёс Со Нагаёси.

Он чуть наклонил голову, положив сухую ладонь на крышку шкатулки. В его шуршащем голосе проскользнула нотка глубокого уважения.

— Ваше присутствие сегодня — большая честь для этого дома. Однако финальную часть вечера я бы хотел провести в частной беседе с господином Ли Ёном. Его путь и история его семьи... они касаются древних теней нашего острова, которые лучше обсуждать в узком кругу.

Тадамаса ни на секунду не изменился в лице. Он понимал: это не изгнание, а знак того, что сейчас начнётся разговор, не предназначенный для лишних ушей и медленно поклонился.

— Со Нагаёси-сама, ваша мудрость — закон для этого дома, — глухо произнёс главы Пусанского вэгвана был твёрд. — Мы признательны за гостеприимство. С вашего позволения, я сопровожу Амико-сан и Сору-тян в их покои.

Даймё неожиданно поднял голову и, найдя взглядом распорядителя, кивнул. Тот, мгновенно поняв приказ, низко поклонился, но перед этим бросил короткий, почти незаметный взгляд на пока ещё неизвестного Ли Ёну японца, сидевшего слева от Нагаёси.

Это был человек среднего роста, который неподвижно сидел слева от даймё. Ещё сидя за столом и тихо беседуя с Тадамасой и Амико-сан, молодой человек ловил на себе, как ему показалось, удивлённо-неприязненные взгляды. Тогда он не придал этому значения, решив, что они направлены на хозяина вэгвана и его жену.

Дорогая ткань чёрного шёлкового кимоно с моном — указывала на его высокий ранг и статус человека, чье слово, как показалось молодому послу, в этом замке весило не меньше, чем слово самого даймё.

Незнакомец едва заметно кивнул головой распорядителю в ответ и только после этого едва заметного молчаливого одобрения, распорядитель обернулся к гостям, безмолвно жестом приглашая их подняться и следовать за собой.

Тадамаса увидев кивок даймё вновь поклонился. Уловив момент, когда они поднимались со своих мест, он тихо прошептал Ли Ёну:

— Глава клана Со мудрый человек...

Он хотел что-то добавить, но, почувствовав пристальные взгляды окружающих, лишь церемонно поклонился молодому человеку. Хозяин Пусанского вэгвана сделав знак своей семье, молча последовал за распорядителем, ожидающем их около выхода из зала.

Ближайшее окружение даймё, включая «теневого властелина», как назвал его про себя молодой посол, замерло в глубоком поклоне, провожая гостей. И лишь когда двери за Тадамасой бесшумно сомкнулись, они начали один за другим покидать зал, оставляя Ли Ёна один на один с главой клана.

Сохраняя ровную осанку, Ли Ён с глубоким поклоном передал личное письмо короля Чосон. Даймё принял свиток левой рукой, в то время как его правая ладонь, сухая и узловатая, продолжала поглаживать лакированную крышку шкатулки.

На мгновение Ли Ён засомневался — стоит ли нарушить этикет и, как предложить помощь слабому на вид даймё, чтобы не обидеть его? Шкатулка из цельного дерева, с тяжёлой крышкой инкрустированной драгоценными камнями, казалась молодому человеку непосильной ношей для старого даймё.

Но прежде чем молодой посол успел предложить свои услуги, Со Нагаёси отложил письмо, а затем медленно без усилий притянул шкатулку к себе.  Когда он откинул массивную крышку, Ли Ён невольно задержал дыхание: на вид немощный даймё, которого он вначале сравнил с «зимним воробьём», уверенно обхватил пальцами основание статуэтки. Двумя руками, внешне не показывая ни малейшего усилия, он извлёк на свет дар короля Чосон.

Молодой посол незаметно выдохнул. В этом уверенном движении преклонного с виду даймё не было и тени старческой немощи. Ли Ён невольно вспомнил тот едва заметный кивок, которым незнакомец, сидевший слева, только что отдал приказ распорядителю.

«Если старик всё ещё так физически крепок и властен, — пронеслось в голове у Ли Ёна, — почему он позволяет этому «теневому властелину» распоряжаться в своем доме как хозяину? Это игра... или Амико-сан заблуждается, а за этим кроется нечто более опасное?»

Искусно отлитый корейскими мастерами, он казался живым. Даже при тусклом свете масляных ламп золотой трёхлапый дракон вспыхивали тёмно-красными рубинами в его глазницах озаряя комнату тусклым багровым сиянием, будто гордый зверь пробудился, и зловеще обвёл взглядом присутствующих.

Величие этого майбуцу — редчайшего дара — погрузило зал в глубокую тишину. Даже слуги, стоявшие в углах зала, казалось, затаили дыхание. Со Нагаёси провёл пальцем по гладкой поверхности дракона, сначала ощутил холод металла, который уже казался ему живым, словно хранившим в себе ещё не рассказанную историю Ямато.

— Искусство корейских мастеров в Ямато всегда вызывало уважение, — произнёс он наконец, нарушив тишину. Его голос в наступившей тишине прозвучал мягко и в нём прозвучала смесь сдержанного восхищения и восторга, но Ли Ён уловил в нём скрытое напряжение.

Со Нагаёси подержав золотого дракона буквально несколько секунд, попытался было опустить его и уже сейчас молодой посол отметил, как сухие предплечья вздулись тугими жгутами вен, пальцы даймё мелко, предательски задрожали, благородная осанка надломилась, а из груди вырвалось натужное дыхание из груди свистящим хрипом.

Тяжесть дракона, отлитого из чистого золота, потянула руки старика вниз, а побледневшее лицо даймё мгновенно покрылось испариной, обнажая истинную цену этого усилия. В глазах ещё недавно невозмутимого даймё застыло отчаяние человека, чьё тело предало его в самый торжественный момент.

Золотой дракон качнулся, угрожая придавить колени даймё, и только отчаянное усилие воли заставило старика удержать его, прежде чем руки окончательно обессилели. Ли Ён боковым зрением видел, как слуги уже сорвались с места, чтобы помочь господину, но молодой посол был ближе и, забыв о дипломатическом протоколе и высоком статусе собеседника, рванулся вперёд, буквально ныряя руками под тяжелое основание статуэтки.

Это было вовремя, потому что пальцы даймё разжались раньше, чем Ли Ён успел занять устойчивую позицию. Однако, молодой человек не расчитал и их лбы столкнулись с короткими, сочными звуками.

— Бон-пан!

Сверху, звук от столкнувшихся лбов, раздавшийся в тишине зала напоминал столкновение двух арбузов разной зрелости. Лоб Нагаёси отозвался глухим, низким щелчком, напоминающим звук перезрелого фрукта — глухо и пусто. Ответный же звук от удара лба Ли Ёна был слишком звонким, как у незрелого плода, еще полного упрямой, молодой силы, но которой только предстоит налиться сладостью мудрости.

Снизу раздался глухой, костлявый звук удара металла о ладони посла, который отозвался болью в его ладонях и запястьях. Золотой дракон всем своим весом придавил руки Ли Ёна к коленям старика. Из-за резкого движения молодого человека они с даймё повторно столкнулись лбами. Но на этот раз, к счастью, не сильно, но достаточно, чтобы Ли Ён почувствовал запах дорогого шёлка и лекарственных трав, исходящий от Нагаёси.

Зал замер в гробовой тишине. Ли Ён застыл, чувствуя, как острые края подставки впиваются в его ладони, а рубиновые глаза дракона теперь смотрели на него почти насмешливо в упор, снизу вверх. Прямо перед ним было тяжело дышащее, искажённое гримасой боли и стыда лицо главы клана.

— Простите мою неловкость, Со-доно, — выдохнул Ли Ён, стараясь, чтобы его голос не дрожал от напряжения в мышцах.

— Наши лбы, — он направил свой взгляд вверх, поморщился, а затем опустил глаза вниз и, показав взглядом на золотую статую, с трудом произнёс:

— А ещё этот дракон... он словно не хочет снова прятаться в темноте шкатулки.

Нагаёси медленно поднял взгляд. На его губах, синюшных от усилия, вдруг прорезалась слабая, почти мальчишеская улыбка.

— Как иронично, — тихо просипел старик, и в этом шёпоте уже не было величия правителя, лишь искренняя признательность за спасённое достоинство.

— Проклятая гордость... Желание показать, — он с трудом обвёл глазами своё худое под кимоно тело, — что сил в моём теле ещё достаточно.

Он облегчённо вздохнул, передавая молодому человеку тяжёлого дракона, и, вновь слегка улыбнувшись, произнёс:

— А может, наоборот?.. Это он не хочет расставаться с тобой, Ли Ён-сан.

Молодой посол, превозмогая боль в ладонях и стараясь сохранить лицо, аккуратно поднял золотого дракона и уложил его обратно в шкатулку. Затем, смущённо поклонившись, вернулся на своё место, бросив на даймё внимательный взгляд, в котором мелькнуло едва уловимое сомнение.

Со Нагаёси ещё раз положил на крышке сухую ладонь и затем начал медленно подниматься, опираясь сухими ладонями о колени. Ли Ён, повинуясь дипломатическому этикету и правилам вежливости, тут же бесшумно начал подниматься вслед за ним.

Даймё, оказавшись на ногах, сделал жест молодому послу, чтобы тот последовал его примеру, показав на его слегка выбившийся из-за пояса ханбок и слегка помятые паджи.

Они не сговариваясь одновременно короткими, привычными жестами оправили складки своих парадных одеяний: один кимоно, другой ханбока, возвращая себе один облик главы клана острова, другой — статус достойного гостя даймё.

На мгновение Со Нагаёси замер, разглаживая шёлк на груди, словно вместе с этими складками он пытался убрать ненужное проявление детской бравады, которую он только что допустил, едва не уронив дракона.

Уже сев на подушку, Ли Ён всё-таки не выдержал и осторожно коснулся пальцами ноющего лба. В голове некстати всплыл образ молодого белого карпа-танчо из пруда в Пусанском саду — того самого, с ярко-красным пятном на голове.

Молодой посол едва сдержал неуместную усмешку: «привет» от нового-старого знакомого. Солидность этой изначально странно проходящей дипломатической миссии, сейчас буквально разбилась о лоб японского деда, оставив после себя лишь пульсирующую боль и странное чувство родства.

Молодой человек осторожно поднял взгляд на даймё, тот так же, как и он, удручённо потирал лоб. Неожиданно он улыбнулся и рассмеялся тихим чирикающим смехом, оправдав первоначальное впечатление Ли Ёна о «зимнем воробушке».

Ли Ён решил не «нарушать протокол и правила гостеприимства» и, улыбнувшись, тихо рассмеялся в ответ, похлопывая себя по коленям, повторяя действия деда-Нагаёси.

Отсмеявшись, он обнаружил, что до сих пор не отдал личное письмо короля Чосон. Он вновь поднялся и с учтивым поклоном передал его двумя руками даймё.

Тот принял его с улыбкой, аккуратно развязал и пробежал глазами текст, написанный чёткими, изящными иероглифами. Это было личное письмо короля Чосон, написанное Ли Су Илем, приёмным отцом Ли Ёна и советником короля по малым странам.

Закончив читать, Со Нагаёси всё так же держал письмо левой рукой. Он внимательно, с улыбкой, смотрел на Ли Ёна, словно вспоминая что-то из давно забытого прошлого. Наконец он заговорил, тщательно подбирая слова:

— Ли Ён-сан, это настолько удивительно... Но, увидев твоё лицо, я словно вновь увидел твоего отца — Масаюки Кобаяси. А письмо короля Чосон, — он приподнял свиток, — является лишь лишним подтверждением.

С этими словами он вновь указал письмом на лицо молодого человека.

Даймё надолго замолчал. Его густые брови слегка приподнялись, словно Нагаёси прикидывал, насколько откровенно можно обсуждать с послом вопросы прошлого. Наконец брови опустились — решение было принято

— Он был человеком непростым. Его имя здесь до сих пор вызывает вопросы, на которые у многих нет ответов. Твой отец понимал то, что в Эдо признавать не хотели — особенно после войны Бунроку-Кэйтё, когда клан Со огульно обвинили в предательстве бакуфу. Масаюки пытался доказать, что Цусима — не тупик Ямато, а её единственные живые ворота.

Даймё подался вперед, и его голос понизился до доверительного шепота:

— Он бился за каждое торговое судно как за военный трофей. Но его истинный талант был в другом. Масаюки умел «правильно» составить послание: так, чтобы интересы Чосона выглядели благом для Сёгуната, а приказы Эдо не оскорбляли достоинство короля в Хансоне. Он был... слишком опасным мостом. Многие шептались, что его сердце давно пересекло пролив, но правда в том, что без его хитрости и связей с семьей Ли Хва Рён, Цусима бы просто задохнулась. Он выбивал для нас преференции, о которых другие кланы не смели и мечтать.

Он поднял взгляд, задержав его на лице Ли Ёна. В его глазах читалась осторожность, как будто он боялся произносить каждое слово в собственном зале. Он старался смотреть в лицо Ли Ёну:

— Мой отец, Со Масатоси допустил непростительную ошибку, не став расследовать гибель твоего отца и матери и твою пропажу. Но у меня к тебе другой вопрос... — он помолчал собираясь, — ты чувствуешь себя сыном Масаюки Кобаяси?

Ли Ён выдержал паузу, чувствуя на себе сложность вопроса. Его пальцы слегка напряглись, но лицо оставалось спокойным, словно этот вопрос не пробудил в нём ни малейших эмоций.

— Нагаёси Со-сама, — поклонившись, произнёс молодой посол, — Я пока не до конца осознал, что принадлежу к роду Кобаяси, — его голос звучал ровно, но в глазах мелькнула тень сомнения.

Он слегка замялся, обдумывая свой ответ, а затем продолжил:

— Я потерял память после нападения на моих родителей и на меня. — Ли Ён слегка запнулся, его взгляд на мгновение упал на татами. Затем, собравшись, он поднял глаза и слегка сбиваясь продолжил:

— Меня нашёл и приютил Ли Су Иль, советник Короля Чосон, когда я, маленьким мальчиком... Когда меня принесли в буддийский монастырь, в поисках защиты. С тех пор он растил меня как собственного сына.

Последние слова прозвучали неуверенно, но в них чувствовались смешанные чувства: благодарность к приёмному отцу и горечь утраты памяти, которые молодой человек тщательно скрывал за своей сдержанностью.

Даймё внимательно кивал, слушая Ли Ёна и молодой посол видел, что за этим добродушным покачиванием головы скрывалось искреннее сочувствие. Лёгкая тень пробежала по его лицу, когда он услышал о потери памяти внука. Он медленно сложил руки перед собой, словно взвешивая сказанное его двоюродным внуком. Его взгляд оставался сосредоточенным, и, наконец, он тихо произнёс:

— Ли Ён-сан, я знал твоего отца. Он был человеком умным и достойным самураем.

Со Нагаёси сделал небольшую паузу, задал вопрос, тщательно подбирая слова:

— Знаешь ли ты, почему твоему отцу запретили общаться напрямую с сёгуном и Императорским двором?

Он сделал короткую паузу, а затем добавил:

— Хотя сам сёгун считал его одним из самых преданных, талантливых и бесстрашных подданных Японии.

Ли Ён отвёл взгляд, он лишь слегка наклонил голову, показывая уважение. Он ровным голосом ответил:

— Со-сама, из отрывочной информации, что дошла до меня, я пришёл к выводу… что единственный грех, который он совершил, — его голос слегка дрогнул, — это его брак.

Он сделал короткую паузу, затем продолжил:

— Он женился на вашей племяннице, Киёко Со — дочери вашего младшего брата, Масааки Со.

Голос Ли Ён выровнялся, стал более уверенным, но всё же оставался чуть отстранённым голосом. Может быть, потому что, хотя ситуация касалась его лично, он пока не осознавал этого до конца. Для него это была всего лишь история. Какая-то печальная легенда из театра кабуки… О смелом самурае и любви всей его жизни — девушке, которая была наполовину японка, наполовину кореянка. Трагедия, достойная сцены, но не его реальность, по крайней мере, пока.

...

Нагаёси Со слегка покачал головой, словно возвращаясь в прошлое. Он всегда считал, что Масаюки Кобаяси был наказан несправедливо. Он хорошо помнил его отца — Такааки Кобаяси, аристократа, имевшего тесные связи с императорским двором. Но однажды, оказавшись в водовороте интриг бакуфу, сделал неверный выбор. Когда пришло время расплаты, Такааки принял свою карму с достоинством: совершив сэппуку, он сохранил честь имени Кобаяси.

Однако этот выбор, как и трагическая гибель, наложили тень на его потомков: его сын Масаюки, выросший в послевкусии утраченного доверия, сам сознательно выбрал путь, где честь и кровь двух народов сливались в нём самом — через любовь к Киёко Со.

«Его сын, Масаюки Кобаяси — отец Ли Ёна, кто вообще дал ему такое имя..., а, да, Ли Су Иль, — даймё досадливо поморщился, — выбрал военный путь, став самураем.

Сёгуну, до этого благоволившему Масаюки, не понравилось, что Кобаяси-младший выбрал «ичин но чи», — продолжал размышлять даймё. Он дважды наказал наш клан: сначала позволил унизить моего младшего брата, Со Масааки, за женитьбу на кореянке, лишив его права заниматься любой деятельностью, приносящей доход.

Но, этого показалось мало, и тогда сёгун ударил по его зятю, Масаюки Кобаяси, отрезав его от дворца, запретив ему доступ как к бакуфу, так и к Императорскому двору».

В то время клан Со обладал значительной силой, но перечить сёгуну не осмелился, особенно памятуя о судьбе тех кланов (Мори и Симадзу), что пытались противостоять Иэясу Токугаве и его клану… были уничтожены.

Нет, конечно, его отец, тогдашний даймё, мог поступить иначе — география Цусимы позволяла удержать остров даже в изоляции, оперевшись на Чосон, а точнее на флот Королевства, но он выбрал другой путь.

Молодой Со Нагаёси не понимал, зачем, для какой такой цели отцу необходимо было сносить унижение от сёгуна, когда можно было отстоять честь?

Лишь став главой клана, он осознал мудрость этого решения и теперь он был благодарен отцу за его дальновидность. Отец смог сохранить клан, в то тревожное и неопределённое время, и, передал сыну власть, которую иначе проглотила бы история.

Если бы тогда Цусима взбунтовалась, её бы отрезали от Японии и тогда главным центром сбора дани стал бы Ики — остров, расположенный ближе к Кюсю и удобнее для контроля. Возможно, центром сбора дани и торговли стал бы крупный порт Хирадо, где влияние сёгуната было бы ещё сильнее.

И всё же предав Масюки и его жену, даймё совершил самую большую ошибку. Мысли даймё плавно перетекли к матери Ли Ёна, Со Киёке, ставшей затем Кобаяси Киёко... Он помнил её ещё ребёнком. Шустрая, весёлая, боевая — она словно вселяла жизнь в мрачные стены этого замка. Да она была большей японкой, чем все японцы вместе взятые.

А, как искусно она владела катаной! Даймё не выдержал — на мгновение закрыл глаза, словно память о её худенькой подростковой фигурке, с её филигранными движениями, словно танцовщица с катаной, вновь ожила в его разуме. Он видел её перед собой — лёгкий разворот, точный удар, полное слияние с клинком. Тень улыбки мелькнула на его губах.

Однако, затем её сменила лёгкая тень сожаления, окутывая лицо Со Нагаёси, он вспомнил о сыне его младшего брата, Со Масааки, его старшем сыне и старшего брата Киёко — Рэнтаро.

Прежний старый даймё никогда не любил его за корейскую внешность и часто повторял, что жена Масаюки вышла замуж не по любви, а лишь для того, чтобы дать детям японскую кровь.

— А младший сын повёлся, — с презрением добавлял он, — Посмотрите на Рэнтаро, сына моего младшего брата, — продолжал говорить даймё своим приближённым, — в его лице нет ни одной черты моего сына. В нём нет ничего японского. Женщина, которая любит мужа, должна подарить ему наследника, похожего на отца.

Самураи согласно кивали, разделяя мнение главы рода. А сам Рэнтаро в те годы старался не попадаться ему на глаза.

Нагаёси вдруг вспомнил, что у младшего брата с детства был один редкий дар — он был прирождённым поваром. Ещё в детстве Рэнтаро проявлял живой интерес к кухне, и его мать, кореянка по имени Хва Рён, с радостью начала обучать сына тонкостям корейской и японской гастрономии.

А как же готовила сама Хва Рён… Все её блюда были поистине непревзойдёнными! Он помнил, как они со средним братом, якобы чтобы проверить, «не замышляет ли младший чего недозволенного», украдкой наведывались в его покои.

На самом же деле их туда вёл один лишь манящий, неповторимый запах. Даже отец, суровый даймё Масатоси Со, ненавидящий корейскую невестку, не мог устоять перед её кулинарным мастерством. Поджав губы и всем своим видом выражая «глубочайшее отвращение», он ел всё до последней крошки, ворча, будто эта «ведьма» нарочно готовит так вкусно, чтобы сбить его с толку, а может, и «отравить» заодно.

Весёлая, по-корейски открытая невестка тайком подкладывала братьям лакированные коробочки бэнто с горячими яствами — «на потом», хитро подмигивая, как бы говоря: ешьте, пока он не видит!

Она, скосив один глаз к переносице, смешно расставляла ноги, оперевшись на правую — имитируя «незыблемость» их отца-даймё Со Масатоси. Указательным пальчиком, изображая воображаемый веер, она указывала на братьев, словно от его имени грозно приказывала им опустошить коробочки... но позже.

Каждый день Рэнтаро усердно тренировался с боккэнами — сначала в одиночестве, а затем с маленькой Киёкой. Он знал: она — единственный человек в этом мире, кто действительно его понимает. Даже родители не смотрели на него так — с любовью… и, быть может, с надеждой.

Может быть, именно он привил своей младшей сестре эту страсть — чистую, неудержимую — к катане. Страсть, которая однажды довела её мастерство до уровня, близкого к совершенству.

Вечные издевательства местных самураев — мелкие, мерзкие уколы, высмеивавшие его внешность и брак отца с кореянкой — были настолько двусмысленны и завуалированы, что бросить вызов означало лишь показать отсутствие выдержки. А это, в свою очередь, делало его удобной мишенью для новых насмешек и унижений — не только для него, но и для его маленькой сестрёнки.

Но всё изменилось после визита самурая из клана Симадзу. Гость открыто оскорбил юношу, бросив ему в лицо презрительное «Айноко» — грязное дитя союза. Рэнтаро, стиснув зубы, попытался пропустить это мимо ушей, но когда самурай перешёл на оскорбления в адрес его матери, молодой человек не сдержался. Он бросил вызов обидчику и, тяжело ранив его в честном поединке, был заточён в тайную тюрьму замка Со, после чего навсегда исчез из жизни клана.

Отец тогда был зол из-за сорвавшейся сделки с кланом Симадзу. Но то, что он сделал потом, выгнав Рэнтаро и оставив в неведении младшего сына, а после смерти Киёко, когда отец отказался искать её убийц и прекратил поиск маленького правнука, Масааки с женой выбрали двойное самоубийство — синдзю

Правда незадолго до убийства, Киёко, по секрету, говорила, что нашла Рэнтаро и спрашивала, если он, Нагаёси, станет даймё, простит ли он её старшего брата, Рэнтаро, и примет ли его в клан обратно…

...

Даймё, прервав свои воспоминания, открыл глаза и взглянул на Ли Ёна. Сохраняя доброжелательное выражение лица, он спросил:

— Ли Ён-сан, слышали ли ты что-нибудь о других родственниках?

Он бросил на молодого посла внимательный, изучающий взгляд, словно пытаясь понять, может память молчавшая долгимигодами откроет ему свои воспоминания.

Ли Ён не ответил сразу, но было видно, что он вспоминает лишь ту информацию, которую он не услышал недавно.

— Со-сама, до меня дошли слухи, что у моей матери был старший брат, Рэнтаро. Насколько я понял, он был казнён или изгнан из клана за то, что вызвал самурая из другого клана, публично оскорбившего его родителей… и тяжело его ранил.

Даймё слегка склонил голову, уголки его губ тронула едва заметная улыбка.

— Да… помню. Его звали Рэнтаро, — тихо проговорил он, чуть задумавшись. — Я всегда неодобрял действия и высказывания моего отца…

Со Нагаёси на миг кивнул каким-то своим мыслям, явно вспомнив, через что пришлось пройти старшему брату, Киёко — Рэнтаро, живя в замке. Он чуть прищурился, и вдруг неожиданно сменил тему, будто проверяя реакцию молодого посла:

— Вы рассуждаете, как человек, который может стать достойным преемником своего отца…

Он сделал короткую паузу и изменил тон — стал мягче, тише:

— Человека, стоявшего на границе двух миров. Но вопрос не в этом. Вопрос в другом.

Он подался вперёд, и, почти задумчиво, добавил:

— Какой из этих миров примет вас?

Даймё прикрыл глаза, безмолвно соглашаясь. Ему нравился этот молодой посол, а по праву крови, его двоюродный внук.

С каждой минутой разговора Нагаёси всё острее чувствовал жалость к юноше, потерявшему память, и горечь от собственного бессилия. Он слишком хорошо знал, почему в архивах клана не осталось и следа от настоящего имени гостя. Со Масааки и Кобаяси Масаюки когда-то сделали свой выбор, и плата была высока: их имена, как и имена их потомков — Рэнтаро, Киёко и самого Ли Ёна — были безжалостно вычеркнуты из истории рода Со.

И если Рэнтаро и Киёко выросли в этих стенах и их еще помнили старые обитатели и слуги замка Канэйси, то имя Ли Ёна, казалось, кануло в вечность. Оставалась лишь надежда на его собственную память... Но может быть, официальное признание его членом клана станет тем ключом, который отопрет запертые двери его прошлого?

Разговор продолжался до конца Часа Кабана (до 11-ти часов вечера). Ли Ён заметил, как Глава клана, несмотря на внешнюю невозмутимость, выглядел слегка уставшим. Заключительные слова прозвучали мягко, но с ясным намёком:

— Надеюсь, наш разговор поможет тебе лучше понять не только свою миссию, но и своё прошлое.

Ли Ён уже собирался подняться, полагая, что беседа завершена, но Со Нагаёси жестом велел ему остаться. Он сдержанно кивнул, опустился обратно на подушки, выпрямился и приготовился внимательно слушать.

— Ли Ён, — заговорил даймё, — несмотря на твой высокий дипломатический статус, в тебе течёт кровь клана Со, и я — пусть и двоюродный, но всё же твой дед.

Он на миг замолчал, взгляд его затуманился.

— К сожалению, твой родной дед, мой младший брат Масааки Со, и его жена, твоя бабушка-кореянка, Хва Рён, ушли в мир духов. Они не выдержали всех испытаний, которые обрушились на их семью…

Со Нагаёси поднял глаза вверх, будто мысленно вознеся молитву за души брата и его жены, выдержал паузу, сдержанную, но искреннюю, и продолжил:

— Отныне, Ли Ён-доно, ты находишься не только под защитой моего дома, но и под моей личной защитой.

Ли Ён низко поклонился, и, подняв голову, спокойно произнёс:

— Со-доно, я благодарю вас. Для меня это великая честь.

Даймё кивнул в ответ и, понизив голос, продолжил:

— Единственное, что ты должен знать… — голос его стал тише, задумчивее. — Наш клан... Я лично не имел и не имею отношения к гибели твоих родителей. Для меня лично… — он сделал паузу, словно борясь с воспоминаниями, — это было неожиданностью и… глубокой болью — узнать о нападении и убийстве твоих родителей и твоей пропаже.

Он медленно встал, выдохнул и посмотрел на юношу внимательным, чуть усталым взглядом:

— Но, если ты действительно намерен найти виновных… и добиться справедливости — я предоставлю тебе все возможности клана Со.

Последние слова прозвучали спокойно, в них чувствовалась готовность к действиям.

Ли Ён встал чуть раньше даймё, поклонившись он с уважением и признательностью сказал:

— Со-доно, благодарю вас за уделённое время, — сказал он, глубоко поклонившись. — Я верю, что сегодняшнее нападение на госэну господина Тадамасы может пролить свет на тайну гибели моих родителей… но…

Он сделал шаг ближе и, чуть склонившись, произнёс тише, но отчётливо:

— Если это хоть в какой-то степени зависит от моего слова…пожалуйста, помогите мне… успокоить души наших родных.

Увидев одобрительный кивок даймё, он медленно выпрямился, сохраняя осанку, и ещё раз почтительно поклонился.

Взгляд главы клана на миг задержался на внуке, но его лицо оставалось непроницаемым. Ли Ён почувствовал, как слова даймё всё ещё эхом отдаются в груди… но он не подал виду.

Его шаги были мягкими, но уверенными, когда он покинул зал. Позади осталась атмосфера, наполненная невысказанными мыслями… и вопросами, на которые ему ещё только предстоит найти ответы.