Глава 33. Первые узелки заговора.

Чун Су вернулся на корабль тихо. На сегодня, он полностью выполнил свой долг, свою клятву, защитив его жизнь. Но, это только сегодня...

В камбузе царил хаос. Резкая качка из-за сломанного рулевого управления превратила кухоньку в арену бедствия: опрокинутые полки, рассыпанная рисовая мука, густо перемешанная с маринованными листьями васаби, и густая соевая паста, размазанная на полу, создавали чарующе-отталкивающий оттенок.

Разбитые керамические сосуды с кимчи, доставленные в последний момент, выплеснули своё содержимое, создав едкий поток запахов. Это напоминало не кухню, а поле битвы между японскими и корейскими продуктами. И, судя по запаху, корейцы одерживали в этой необъявленной кулинарной войне сокрушительную победу.

Картину разгрома довершал нескладный помощник. Зажимая нос, он метался по камбузу, и его некогда щегольские сэтта теперь издавали не гордые щелчки, а противное чавканье, погружаясь в липкую жижу из соевой пасты и муки.

Белоснежные таби безнадёжно пропитались соком кимчи, приобретя тревожно-багровый оттенок — казалось, несчастный мечется по кухне на окровавленных культях.

Помощник пытался спасти хоть что-то, но по грудам черепков было ясно: запасы камбуза уничтожены. К счастью, Чун Су, недавно спускавшийся в трюм, чтобы надёжно замаскировать свою катану под палку, знал — основные припасы там уцелели.

Чун Су стоял посреди этого «чарующего», тошнотворно пахнущего ада, заполнившего тесное помещение кухни, и горестно вздыхал через зажатый нос. «Пахнет победой… с кислинкой», — устало подумал он.

Сначала он успокоил парня и усадил его снаружи корабельной кухни и поставил рядом ведро с водой, чтобы тот, когда придёт в себя принёс чистой воды. Затем, вернувшись на камбуз, Чун Су привычными движениями подвязал тесёмками широкие рукава ханбока, засунул в нос два тканевых жгутика смоченных в слабом растворе уксуса и принялся за дело. Смахнув основной мусор со столов, он взял тяжёлую тряпку и начал методично оттирать стены.

Солнце мягко клонилось к западу, его свет золотил морские дорожки и крыши надстроек сэкибунэ. В воздухе пахло солью и увядающей жарой Часа Обезьяны. Чун Су методично оттирал стену, но перед глазами всё стоял тот разговор у борта госэны. Он слышал всю беседу.

...

Тень, за которой он следовал ранее, оказалась мужчиной в простой куртке слуги с госэны, отмеченной моном клана Со. Глубокая коническая каса полностью скрывала его лицо. В складках обыденной одежды не было видно оружия, но Чун Су замер, впившись взглядом в то, как незнакомец распределял вес при ходьбе.

Корейский повар нахмурился: этот человек не был похож на простого слугу. Своей бесшумной, стелющейся походкой он скорее напоминал... Чун Су сузил глаза вспоминая... он напоминал того, кто привык быть невидимым...

Чун Су, стараясь не выдать себя даже скрипом палубы, медленно подкрался к борту сэкибунэ. Он буквально слился с тенью надстройки и видел, как этот «слуга» подошёл к борту, где стоял старший повар. «Слуга» с госэны тихо позвал:

— Дзиро-сан! — тот не услышал, высматривая что-то за бортом, — Дзиро-сан, — голос стал чуть резче, в нем прозвучала сталь, не свойственная слугам.

На этот раз старший повар услышал. Он испуганно обернулся и вскрикнул, едва не выронив черпак. Перед ним стоял не просто слуга в куртке с моном клана Со, а живое воплощение угрозы, скрытой под широкими полями шляпы.

«Слуга» быстро подошёл к хотё-яку и плотно прикрыл рот старшего повара узкой сильной ладонью. Не приветствуя, он быстро спросил:

— Как вы могли так быстро доплыть до госэны? — голос незнакомца был вкрадчивым, почти певучим.

Чун Су обратил внимание, что «слуга» чуть растягивает гласные, однако командный тон которым он обращался к старшему повару, выдавал в нем кого угодно, но только не слугу. Дзиро-сан мгновенно побледнел, вытянулся в струну и смешно втянул свой объёмный живот, напоминающий мешок разваренного риса.

— Г-господин... — заикаясь, начал оправдываться повар.

Он так и не узнал имени этого человека. Кобаякава, представляя этого опасного невысокого самурая, был краток:

— Называй его просто «господин».

Тайный советник явно презирая повара после неудачи с отравлением Тадамасы, говорил о самурае-незнакомце, как показалось хотё-яку, с опаской. Дзиро даже подумал, что тайный советник, возможно, сам не знал его имени.

— Я всё сделал, как вы распорядились! — затараторил Дзиро. — Подпилил рулевое управление так, что от первой же ударной волны его заклинило. Вы... вы очень умно всё придумали! — услужливо хихикнул он, но тут же запнулся, вспомнив о новом помощнике-корейце, и решил промолчать. — Мои люди разлили сэйсю гребцам, чтобы те сбились с ритма...

— Но что-то опять пошло не так? — всё тем же вкрадчивым тоном перебил его незнакомец.

— А у вас разве нет? — вдруг ехидно пролепетал Дзиро, кивнув в сторону госэны, где уже гремел победный крик Тадамасы.

Чун Су не видел лица «слуги», но по тому, как испуганно побледнел Дзиро-сан он понял, что незнакомец-самурай, одарил повара таким взглядом, от которого у старшего повара, казалось кровь застыла в его жилах.

— У меня не было задачи убивать их на месте, — незнакомец слегка наклонил голову, и поля шляпы-каса снова скрыли его черты. — Я был уверен, что жасминовый чай сделает своё дело тихо, и к моменту боя на госэне не останется тех, кто сможет держать меч...

«У меня не было задачи отравить их... я был уверен, что жасминовый чай...» — эти слова незнакомца ударили Чун Су сильнее, чем сломавшееся рулевое управление от удара морской волны.

«Так вот оно что», — пронеслось в голове у корейца. Теперь всё встало на свои места: и странная бледность Тадамасы, и тот внезапный обморок, из-за которого короткое время Ли Ёну пришлось в одиночку держать оборону, пока сам Чун Су не отбил удар ронина, который хотел добить упавшего главу Пусанского вэгвана, и он прыжком встал за спиной племянника и прикрыл ему спину. Это был не несчастный случай. Это была расчётливая подлость.

Незнакомец замолчал, и эта пауза стала для Дзиро-сана новым испытанием.

— Наш план провалился, — наконец задумчиво произнёс человек под шляпой-каса, глядя на госэну, где уже гремели победные крики людей Тадамасы. — Теперь мне нельзя показываться им на глаза. После победы она будет искать меня... — закончил он дрогнувшим голосом.

В его до этого вкрадчивых интонациях Чун Су (а вместе с ним и повар) неожиданно уловил не просто досаду, а настоящий страх?.. Эта секундная слабость «господина» подействовала на Дзиро-сана как глоток крепкого сэйсю. Он вдруг понял: этот опасный человек сейчас так же уязвим, как и он сам.

— Кто — «она»? — решился спросить хотё-яку и подал голос.

Страх перед таинственным самураем таял на глазах. Дзиро-сан принял расслабленную позу, бесцеремонно облокотился на борт сэкибунэ и позволил своему животу, огромному, как перезрелый арбуз, выпятиться вперёд, больше не пытаясь его скрыть.

— Неважно, — резко оборвал его незнакомец, но его тон уже не имел прежней магической власти.

— А мне кажется, это очень даже важно, — нагло, окрепшим голосом заявил Дзиро-сан. — Вы же понимаете, «господин», что мы оба провалили задание, которое дал нам Кобаякава-доно. Мы в одной лодке, и она, кажется, даёт течь.

Но «господин», казалось, не заметил дерзости хотё-яку, которые ещё вначале со страхом и почтением разговаривал с ним. Он был погружен в свои мрачные мысли, но последние слова услышал.

— Кстати, о лодке, — он шагнул к борту, слегка отодвинув повара плечом, и заглянул в тёмную воду. Не увидев ничего, он отступил назад. — Ты ведь знаешь, где у сэкибунэ крепится тэмпма — спасательная лодка?

Дзиро-сан ответил не сразу. По его бегающим глазкам Чун Су, затаившийся в тени, видел, что повар лихорадочно соображает. Наконец, решившись, он выдохнул:

— Мы должны уйти вместе. Но вы должны знать… наш план не просто сорвался. Нам помешали.

Голос Дзиро-сан стал тихим и зловещим:

— Перед самым отплытием мне пришлось взять нового помощника, старика-корейца. Мне кажется этот парень… он не тот, за кого себя выдает. Я видел, как он ошивался у рулевого управления и перебирал перерезанный канат рулевого управления, который мы с вами специально перерезали… А потом... старик посмотрел на меня так, что я понял, что он догадался…, — он замолчал, видимо вспоминая пронзительный взгляд старика-корейца.

— То есть вы опять отошли от плана, разработанного Кобакаявой-доно? — вывел из раздумья Дзиро-сан, — кстати, Дзиро-сан, а вы уверены, что он старик? — с нарочитым безразличием спросил «господин».

— Да нет же, — досадливо возразил старший повар, — он сказал, что на госэне для него не было места и поэтому… — он не закончил.

Осознав вопрос незнакомого самурая, он посмотрел на лицо «господина». До него, кажется, начало доходить, что «старик»-кореец неслучайно попал на сэкибунэ. Он вспомнил, как тот, когда Дзиро-сан бросил ему грушу, даже не ловя её, прямо в воздухе неуловимым движением Цай Дао — китайским топориком — превратил фрукт в тончайшую, прозрачную ленту, закрученную в причудливый цветок… Хотё-яку понял, что кореец-«старик» вовсе не старик…

Чун Су видел, как на лице Дзиро-сан, как у актёра театра Но, маска неуверенности сменяется маской сомнения, а затем маской осознания. Он посмотрел на таинственного самурая и уже неуверенно продолжил:

— А когда гребцы выпили сэйсю, они не только не уснули — они словно собрались и начали грести мощно, не сбиваясь с ритма! Клянусь, этот кореец что-то подмешал в бочки… — Последние слова старший повар прошептал.

Чун Су так и не удалось разглядеть лицо таинственного самурая, но судя по манере держаться высокопоставленного воина, он по всем приметам напоминал ему синоби.

...

В камбузе неожиданно наступила темнота, Чун Су вспомнил последние слова старшего повара: «Клянусь, этот кореец что-то подмешал в бочки...» Тряпка в его руках вздрогнула, он сильно выжал её, отправив струйку грязной воды мимо ведра. Затем моргнул и окончательно вернулся из воспоминаний.

Чун Су сощурил глаза, пытаясь рассмотреть причину внезапно наступившей темноты. Он медленно повернул голову к выходу. Силуэт сэмпаку-гасира в проёме замер, а затем боцман издал звук, средний между икотой и придушенным воплем.

В полумраке кухни, залитой красным соком кимчи и ферментированной соевой пасты, Чун Су выглядел жутко. Из его ноздрей торчали два, вызывающе длинных белых бумажных жгутика, пропитанных уксусом. Они топорщились в разные стороны, и со стороны казались жидкими рогами неведомого морского демона.

— Наму Амида Буцу! — взмолился боцман. Он, пятясь назад, сложил защитный жест кудзи-кири — жест, которым в Японии отгоняют злых духов и демонов. Он резко вытянул указательный и средний пальцы и указывая в сторону Чун Су, а остальные пальцы прижал большим пальцем. — Демон! Кровавый демон с рогатым носом!

Он чуть не сшиб ведро, стоявшее на палубе. Его взгляд упал на «окровавленные» таби помощника-модника, который сидел у борта, обляпанный причудливым муаром. Для неподготовленного глаза это выглядело как последствия резни. Очередной спазм скрутил желудок сэмпаку-гасира.

Чун Су, забыв о своей защите от тошнотворно-чарующего запаха — двух тканевых жгутиках, которые как жидкие рога торчали из его носа, попытался что-то сказать, но из-за заложенного носа у него вырвалось лишь глухое, утробное мычание:

— Сэмпаку гасира? Боцман? Это вы?

Для перепуганного боцмана это стало последней каплей.

— Оно меня знает! — в панике прокричал он, отбегая на добрых пять шагов и подняв руку отчаянно замахал ею призывая своих верных матросов, — Монстр, — он тыкал пальцем в сторону камбуза, — Ублюдки, живо ко мне! Помогите!!!

Последний крик у этого свирепого на вид сэмпаку гасиро прозвучал неестественно тонко и жалобно.

На его отчаянный вопль палуба отозвалась нестройным топотом босых ног. Первым из трюма вылетел матрос с тяжёлым веслом-кай наперевес, едва не выбив зубы помощнику повара, который только-только успел сменить испачканную одежду на чистую.

Следом, спотыкаясь, неся сеть второй матрос; он так неистово размахивал рыболовной сетью, что рисковал запутаться в собственных ногах. Замыкал «шествие» матрос с бо-каги — тяжёлым швартовым крюком он едва не проткнул спину боцману. Воинственно выставив багор вперёд, он начал остервенело тыкать им в сторону тёмного зева камбуза.

Эта «армия» замерла полукругом перед сэмпаку-гасира. Выставив нелепые орудия, матросы вразнобой выкрикивали угрозы, переходящие в истерический визг:

— Стой!

— Не подходи!

— Убью-ю-ю!

Чун Су, ничего не понимая, кряхтя разогнулся в полумраке кухни. Из его ноздрей всё еще торчали злополучные «рога», напугавшие боцмана. Старик попытался вежливо поклониться и поздороваться, но из-за жгутиков из него вырвалось лишь зловещее:

— М-мм-фф!

Лишь когда повар окончательно вышел на свет, Кадзуо начал узнавать в этом «чудовище» корейца. Судорожно глотая свежий воздух, боцман указал дрожащим пальцем на лицо Чун Су: — Господин повар... Ради всех ками, выньте это из себя! Мне нужно сказать вам что-то важное!

Кадзуо обвёл взглядом своих «защитников». Ему стало нестерпимо стыдно за минутную слабость. Насупив брови, он обрушил всю мощь своего голоса на вздрогнувших матросов:

— Спасибо за службу, уми-но-кудзу! — Он отвесил звонкий подзатыльник матросу с неводом и вырвал багор у второго. — Вон с палубы, морской мусор! Вы бы еще кухонными половниками вооружились!

Боцман подцепил ногой край сети, которую растерянно комкал матрос:

— Ты кого этим ловить собрался? Кракена? Это же наш повар! Молитесь ками, чтобы я забыл, как вы тут кувыркались. Если хоть одна живая душа узнает, что вы вышли на бой, вооружившись дырявым неводом и этими «кодзи» — зубочистками, — высажу в открытом море! — Он страшно сверкнул глазами. — Живо драить палубу! Если через пять минут она не будет блестеть, заставлю тереть доски вашими собственными бородами!

Спустя пару минут Чун Су, кряхтя, привёл себя в порядок: вытащил из ноздрей злополучные «рога», так напугавшие боцмана, развязал тесёмки на рукавах чогори и поправив широкий пояс, туго затянув его на талии.

Убедившись, что выглядит подобающе, он вперевалку подошёл к боцману и низко поклонился, ожидая разговора. Сэмпаку-гасира скрыл улыбку и ответил на поклон.

— Давайте немного прогуляемся, Чун Су-сан, — он указал в сторону кормы, где на палубе лежали обломки рулевого весла.

— Чун Су-сан, — негромко начал боцман, — ваша личность — не моё дело. Но я приметил вас ещё на пристани в Пусане, когда вы показали тот фокус с грушей и китайским топориком... Простите, не запомнил названия.

— Цай Дао, — машинально отозвался кореец. Он досадливо поморщился, вспомнив ту минутную слабость. Ещё тогда, перед посадкой, он корил себя за ненужную похвальбу, но страх за племянника и нужда попасть на борт именно этой сэкибунэ заставили его пойти на риск.

Боцман усмехнулся и продолжил, понизив голос:

— Я видел, как вы изучали оборванный канат.

Он вопросительно взглянул на повара. Они остановились. Чун Су замер, склонив голову и лихорадочно соображая, можно ли доверять этому человеку. Тишина между ними была хрупкой, как тонкий лёд.

— Хорошо, — коротко и решительно кивнул сэмпаку-гасира, словно приняв для себя какое-то решение.

Они прошли ещё немного вперёд и боцман опустился на корточки перед останками рулевого управления. На фоне грубого разлома дерева Чун Су сразу разглядел неестественно ровные, чистые срезы.

— Глядите сюда, — боцман пододвинул обломок ближе и медленно провел пальцем по идеальному спилу. — Мне кажется, вы видели нечто подобное, когда осматривали канат?

Старый моряк внимательно следил за реакцией Чун Су. Тот тоже присел рядом и коснулся гладкого дерева.

— Да, — едва слышно выдохнул повар. — Выходит, это не случайность. У вас есть кто-то на примете? — Он поднял взгляд на сэмпаку-гасира, и в этом взгляде уже не было ничего от «старика-повара».

— Я не могу найти хотё-яку, Дзиро-сан, — задумчиво произнёс боцман, — я пока не стал поднимать шум, но вы же понимаете, что пропажа старшего повара на судне это происшествие.

— Дзиро-сан сбежал на тэмпма, — лаконично ответил Чун Су.

Он не стал упоминать неизвестного самурая-синоби в куртке слуги клана Со и шляпе-каса. Такая информация могла напугать простого моряка. Одно дело его собственный повар, а другое дело заговор в который был вовлечён высокопоставленный самурай, а тем более упоминание о синоби могло бы точно напугать обычного боцмана.

Боцман, услышав слова Чун Су нахмурился, его правый кулак невольно сжался, он стукнул себя по колену.

— Значит, это был крыса? Значит это он подпилил рулевое управление и подрезал канаты? Дзиро, — его губы зашевелились в ругательстве продал нас...

Сэмпаку-гасира резко встал он хотел сплюнуть в тёмную воду, где в щепках отражались первые звезды, но передумал. Он быстро прошёл взад-вперёд вдоль борта, а затем вернулся обратно к сидящему на корточках Чун Су, продолжая яростно шевелить губами.

Чун Су, кряхтя, поднялся, по-старчески оправляя широкие штаны-паджи.

— Крыса! — боцман никак не мог уняться, меряя палубу тяжёлыми шагами. — Провести меня... — он резко ударил себя в грудь. — Меня, Кадзуо, как сопливого юнгу! Меня, орэ — тёртого боцмана, обставил какой-то жирный повар!

— И это ещё не всё, — тихо произнёс корейский повар, — утром Дзиро-сан велел выдать гребцам солёную сушёную рыбу химоно и, когда их начала бы мучать жажда, он щедро налил бы им сэйсю. Вы ведь понимаете Кадзуо-сан, к какому бы результату это привело?

Боцман резко остановился, переваривая полученную информацию. Перед его глазами сложилась картина катастрофы: неуправляемое судно, пьяные, засыпающие гребцы, беспомощно бьющиеся о воду весла... и корабль, который должен сопровождать госэну, сам становиться лёгкой мишенью.

Чун Су подошёл к нему и поклонившись доверительно тихо сказал:

— Кадзуо-сан, мне нужно вам передать приказ от Тадамасы-сама. До него дошла информация о возможном покушении на корейского посла. Я здесь по его личному распоряжению. Судя по всему мы с вами раскрыли одного из заговорщиков.

Кадзуо замер, сначала он не поверил Чун Су. Этот неказистый старичок-кореец знает самого хозяина Пусанского вэгвана?!?. Но затем вспомнив всё что он сегодня видел: как этот «старичок» вошёл в камбуз, а из него быстро вышел неизвестный ему самурай.

Кадзуо вспомнил, как этот «старичок» у него на глазах метнул абордажную кошку — так, что та вцепилась в борт отходящего сэкибунэ мёртвой хваткой. Для повара — слишком точный бросок, на сэкибунэ уже отходящую госэны, в атаку на атакабунэ нападавших....

То как вёл себя этот старичок-кореец рассматривая обрезанные канаты и рассказавший ему, что старший повар уплыл на запасной лодке и, главное, он вспомнил гребцов, вернее их глаза. Вместо разлада, они гребли с одной стороны, одновременно, а с другой аккуратно, понимая, что рулевое управление было заменено большим веслом.... И его гнев на Дзиро сменился осознанием того, в какую бездну они едва не рухнули.

— Приказ Тадамасы-сама... — эхом отозвался боцман, выпрямляясь и непроизвольно принимая строевую осанку. — Я... я понимаю, Чун Су-сан. Вы спасли не только корабль, вы спасли честь всего нашего сопровождения.

— Пока мы никого не спасли, Кадзуо-сан, — мягко возразил ему повар, снова становясь «старичком» и пряча руки в широкие рукава. — Враг хитёр, поэтому слушайте внимательно: для всех остальных я остаюсь добродушным старичком и корейским поваром, который приготовит морякам и гребцам ужин. Никто не должен знать о нашем разговоре. И особенно — о приказе господина Тадамасы-сама. Если кто-то из экипажа начнет задавать вопросы о Дзиро...

— Он упал за борт, когда перебило рулевое управление, — быстро перебил его боцман, блеснув глазами. — Несчастный случай в пылу сражения. Свидетелей нет, а море умеет хранить тайны.

Чун Су едва заметно улыбнулся. Этот моряк учился быстро. Он низко поклонился боцману.

— Вот и славно. А теперь, Кадзуо-сан, мне нужно накормить людей. Голод тоже плохой союзник.

Боцман поклонился в ответ и наклонившись к уху тихо прошептал:

— Это, конечно не моё дело, — он деликатно кашлянул в сторону, — я давно хотел вам это сказать, но у вас ус шевелится.

Чун Су густо покраснел, склонил голову ещё ниже и пошёл в сторону камбуза, на ходу незаметно прижимая пальцем накладной ус, который предательски отклеился от пота и морской влаги.

Затем привычными движениями вновь подвязал тесёмками широкие рукава ханбока, посмотрел уже переодевшегося в чистую одежду помощника повара и сидящего возле наполненных морской водой ведёр. тот попытался встать, но Чун Су добродушно улыбнувшись сделал жест рукой, попросив его остаться на месте. Затем вытащил из складок ханбока два тканевых жгутика, помахал ими и зашёл в корабельную кухню.

По прибытии на Цусиму, вычистив камбуз до блеска, он ощутил то самое, знакомое чувство — тихое удовлетворение от проделанной работы. Любовь к кухне не была показной.

Он провёл пальцем по гладкой поверхности стола, проверяя, не осталось ли где липкого пятна. Дерево отозвалось привычным, родным теплом. Когда-то давно он точно так же водил пальцем по столу в домашней кухне, наблюдая, как мать ставит перед отцом чашку с чаем...

Он когда-то, как тень ходил за матушкой, упрямо прося научить его готовить. Это была их связь — простая, без слов.

Называя себя поваром, он не лгал. Готовить для него было не просто ремеслом. Это было спасение, отрада, утешение. Когда он стоял у очага, смешивал рис с морскими водорослями, тушил мясо в сладком соусе или готовил лёгкий бульон, он забывал обо всех обидах, боли и воспоминаниях. Был только он, продукты — и вкус.

Он умел готовить всё: от напитков до десертов, от мяса до рыбы. Он знал рецепты корейской, японской и китайской кухни. Мог готовить строго по канону, особенно японские блюда, требующие сохранения натурального вкуса — без изменений, без прикрас.

Но особенно он гордился тем, чему научился после изгнания. Когда покинул родной замок, он уехал в Поднебесную. Там, среди уличных лавок и скрытых кухонь, начал с повторения рецептов, а потом… началось творчество. Он начал добавлять своё — один ингредиент, одна специя, едва заметный штрих, который менял блюдо, открывая новые оттенки вкуса.

Он восхищался китайскими мастерами, способными так обработать продукт, что вкус становился совершенно иным. Их искусство — скрыть, преобразить, обмануть рецептор — стало для него не только примером, но и вызовом.

Он вспоминал свою мать. Она готовила быстро, легко, из минимального набора продуктов. Всё время болтала на японском, вплетая в речь корейские словечки, и одновременно ловко, почти танцуя, украшала стол. Она порхала, как красивая бабочка над своими цветками-блюдами, а рядом всё расцветало.

Благодаря её нескончаемой болтовне в их покоях всегда царило тепло — не только физическое, но и душевное. Казалось, она умела создавать уют, как волшебница, закутывая родных в невидимый кокон — тёплый, как пол ондоля. Внутри этого кокона можно было спрятаться от любой агрессии внешнего мира.

Он помнил это лучше любых праздников. Не помнил, что ел в тот день, не знал, был ли снег за окнами, но знал, как пахли её волосы — немного мандарином, чуть-чуть печёным рисом и почему-то солнцем.

Он сидел в углу, прячась за ширмой, как тогда часто делал, когда не хотел выходить из покоев, за очередной порцией оскорблений. Из-за щёлки он видел, как отец тихо подошёл к ней сзади и обнял. Без шума. Без лишних слов. Он как будто искал в её спине опору, от которой мир не рушится.

— Я уже всё отдал… за эти минуты с тобой. Больше у меня ничего нет, — услышал он хрипловато-тихий голос отца, который уткнулся лицом в шею матери и глубоко вдохнул, как будто вдыхал не просто её запах, а саму жизнь.

Маленький Рэнтаро уже тогда понимал, что имел в виду его отец. Со Масатоси, младший сын даймё, совершил немыслимое — женился на кореянке Ли Хва Рён. Разгневанный правитель лишил сына всего, и они жили, словно в изгнании, в стенах своего же родового замка.

Потом был поцелуй — лёгкий, как дуновение, — в её ушко. А мать краснела, как девочка, и почти неслышно отвечала:

— Спасибо, господин. Большего я и не могу просить. Приносить вам радость — моя прямая обязанность.

А, потом… потом она ускользала от него с тихим смехом, похожим на колокольчики над весенним лугом и продолжала порхать в доме.

И тогда Рэнтаро вдруг понял: счастье — это такие вот тёплые, солнечные воспоминания… и запах маминых волос, когда она прижимала его к себе после обиды, обволакивая материнской заботой, как тёплым одеялом. Это родной дом — с его вкусами, звуками, запахами. Вкусный, манящий, зовущий обратно, даже если возвращаться уже некуда.

Это смех родных — матушки, отца, сестрёнки… Смех, который звучал, даже когда всё остальное в мире было против них. Всё это останется с ним, навсегда.

Выстрелы береговых пушек вспороли тишину, словно грубые руки резко разорвали тонкую шёлковую ткань. Чун Су вздрогнул и моргнул, возвращаясь в реальность корабельной кухни: кастрюли, до блеска отмытые помощником, сверкали на полках; идеально вычищенные столы и плита дышали теплом, а к запаху сырого дерева примешивался тонкий, едва уловимый аромат рисовых отрубей — нуки.

Видение матери развеялось, оставив на губах лишь мимолётный привкус мандаринов и печёного риса, который тут же смыло горьким и соленым ветром с моря.

Он вышел из камбуза, поправил пояс и направился на поиски боцмана. Подойдя к Кадзуо, Чун Су поклонился и произнёс спокойным, размеренным голосом:

— Кадзуо-сан, господин Тадамаса поручил мне сопровождать корейского посла. Моё место на кухне — я должен представлять интересы корейской стороны во время его визита. — Он выдержал короткую паузу, глядя боцману прямо в глаза, — но я обязательно доложу господину о вашей верности и о той роли, которую вы сыграли в разоблачении заговорщиков.

Сэмпаку-гасира на миг задумался, осознавая значимость момента, а затем церемонно, с глубоким уважением, склонил голову:

— Чун Су-сан, это было честью встретиться с вами.

Старичок-повар ещё раз низко поклонился, огляделся и, не теряя времени, направился к группе тихо перешёптывающихся слуг. Ему не нужно было искать знакомые лица. Сейчас его целью было стать невидимым, раствориться среди челяди, чтобы позже, улучив момент, отделиться от группы.

Его ждал замок Канэйси. И потайной ход, через который более двадцати лет назад его, тогда ещё совсем молодого, навсегда изгнали из клана Со.