Глава 33. Корейский повар с сэкибунэ

Он вернулся на корабль тихо. На сегодня, он полностью выполнил свой долг, свою клятву, защитив его жизнь. Но, это только сегодня.

В камбузе царил хаос. Потеря рулевого управления во время боя превратила маленькую корабельную кухню в арену бедствия: опрокинутые полки, перемешанные с рисовой мукой и банками с рисом, банки со специями, разбитые сосуды с кимчи, заказанные в последний момент… Всё это бурлило в едином потоке запахов, напоминавших не кухню, а поле битвы.

Он молча зажал нос поясом и вздохнул.

«Пахнет победой… с кислинкой», — устало подумал он и принялся за уборку.

Картину разгрома корабельной кухни довершало поведение помощника повара:

По прибытии на Цусиму, вычистив камбуз до блеска, он ощутил то самое, знакомое чувство — тихое удовлетворение от проделанной работы. Любовь к кухне не была показной. За ней когда-то ходил, как тень, один мальчик, упрямо прося научить его готовить. Это была их связь — простая, без слов.

Называя себя поваром, он не лгал. Готовить для него было не просто ремеслом. Это было спасение, отрада, утешение. Когда он стоял у очага, смешивал рис с морскими водорослями, тушил мясо в сладком соусе или готовил лёгкий бульон, он забывал обо всех обидах, боли и воспоминаниях. Был только он, продукты — и вкус.

Он умел готовить всё: от напитков до десертов, от мяса до рыбы. Он знал рецепты корейской, японской и китайской кухни. Мог готовить строго по канону, особенно японские блюда, требующие сохранения натурального вкуса — без изменений, без прикрас.

Но особенно он гордился тем, чему научился после изгнания. Когда покинул родной замок, он уехал в Китай. Там, среди уличных лавок и скрытых кухонь, начал с повторения рецептов, а потом… началось творчество. Он начал добавлять своё — один ингредиент, одна специя, едва заметный штрих, который менял блюдо, открывая новые оттенки вкуса.

Он восхищался китайскими мастерами, способными так обработать продукт, что вкус становился совершенно иным. Их искусство — скрыть, преобразить, обмануть рецептор — стало для него не только примером, но и вызовом.

Он вспоминал свою мать. Она готовила быстро, легко, из минимального набора продуктов. Всё время болтала на японском, вплетая в речь корейские словечки, и одновременно ловко, почти танцуя, украшала стол. Она порхала, как красивая бабочка над своими цветками-блюдами, а рядом всё расцветало.

Благодаря её нескончаемой болтовне в их покоях всегда царило тепло — не только физическое, но и душевное. Казалось, она умела создавать уют, как волшебница, закутывая родных в невидимый кокон — тёплый, как пол ондоля. Внутри этого кокона можно было спрятаться от любой агрессии внешнего мира.

Он помнил это лучше любых праздников. Не помнил, что ел в тот день, не знал, был ли снег за окнами, но знал, как пахли её волосы — немного мандарином, чуть-чуть печёным рисом и почему-то солнцем.

Он сидел в углу, прячась за ширмой, как тогда часто делал, когда не хотел, чтобы его отправили учиться. Из-за щёлки он видел, как отец тихо подошёл к ней сзади и обнял. Без шума. Без лишних слов. Он как будто искал в её спине опору, от которой мир не рушится.— Я уже всё отдал… за эти минуты с тобой. Больше у меня ничего нет, — услышал он хрипловато-тихий голос отца.

Тот уткнулся лицом в шею матери и глубоко вдохнул, как будто не запах вдыхал, а жизнь.

Потом был поцелуй — лёгкий, как дуновение, — в её ушко. А мать покраснела, как девочка, и почти неслышно ответила:— Спасибо, господин. Большего я и не могу просить. Приносить вам радость — моя прямая обязанность.

А, потом… потом она ускользала от него с тихим смехом, похожим на колокольчики над весенним лугом и продолжала порхать в доме.

И тогда Рютаро вдруг понял: счастье — это такие вот тёплые, солнечные воспоминания… и запах маминых волос, когда она прижимала его к себе после обиды, обволакивая теплом, как тёплое одеяло. Это родной дом — с его вкусами, звуками, запахами. Вкусный, манящий, зовущий обратно, даже если возвращаться уже некуда.

Это смех родных — матушки, отца, сестрёнки… Смех, который звучал, даже когда всё остальное в мире было против них. Всё это останется с ним, навсегда.

Очнувшись от этих воспоминаний, он направился искать старшего самурая. Подойдя, поклонился и, не торопясь, сказал:— Господин, — ещё раз склонившись с уважением, — корейский посол поручил мне сопровождать его. Он определил меня на кухню, чтобы я представлял корейскую кухню во время переговоров.

Старший самурай на миг задумался, затем церемонно ответил:— Господин повар, я обязан спросить у Тадамасы-сама. Но уверен — он подтвердит ваши слова.

Корейский повар всё рассчитал верно. Он внимательно наблюдал одним глазом за происходящим и знал: старший самурай не осмелится остановить процессию.

Старший самурай направился к паланкину — но было уже поздно: Тадамаса только что устроился внутри, и носильщики, в простых чёрных кимоно с эмблемой клана Со, подняли его на плечи. Паланкин тронулся почти без раскачки.

Дойдя до середины пути, старший самурай резко развернулся — очевидно, приняв решение самостоятельно и быстро зашагал по направлению к повару.

Вернувшись, старший самурай досадливо махнул рукой, указывая повару на группу слуг, готовящихся сопровождать дипломатическую процессию.

Рэнтаро ещё раз низко поклонился, огляделся и, не теряя времени, направился к тихо перешёптывающимся слугам, на ходу прикидывая, с кем из них лучше завязать знакомство.