Глава 26. Морской путь воспоминаний о прошлом

Багряный полдень — Над Корейским проливом Воды замерли, Резкий крик камомэ. Тяжёлой стала поступь. Тяжёлые створки кабинета бесшумно закрылись за ними, растворяя волшебство момента. Осеннее утро встретило их прохладой и солёным дыханием моря. Радостное настроение не исчезло, оно будто вырвалось наружу вместе с ветром и наполнило день ожиданием.

Тадамаса уверенно шагал впереди. Его движения были быстрыми и энергичными, а тяжёлые шаги задавали темп: мысленно он уже прокладывал курс предстоящего плавания.

Следом шла Амико-сан. Её расшитые зори (туфли) едва касались камушков сада, но в походке чувствовалась непривычная лёгкость. Обитатели Пусанского вэгвана знали её как «стальную женщину», способную одним лишь движением глаз усмирить своего неистового мужа, но сегодня в ней было нечто иное.

Это мягкое свечение было столь несвойственно характеру хозяйки японского квартала, что заставляло случайных свидетелей удивлённо тайком, задерживать на ней взгляд.

Сора-тян шла чуть позади родителей, а следом за ней следовал Ли Ён. Молодой человек никак не мог отвести взгляда от её безупречной осанки и тонкой талии, перетянутой широким оби. Каждый её шаг, скованный плотным шёлком, казался ему верхом изящества.

Его взгляд замер на её белоснежной шее, показавшейся ему особенно беззащитной. Затем он посмотрел на волосы, убранные в безупречную причёску. Традиционные канзаши — заколки, украшенные крошечными цветами сакуры, словно оживали при каждом её шаге: их тонкие подвески едва слышно звенели и покачивались. Ли Ён, как зачарованный, следил за этим грациозным, едва уловимым танцем драгоценных лепестков.

Внезапно молодой посол осознал, насколько бесцеремонно и даже дерзко он разглядывает девушку. Смутившись, он резко отвёл взгляд, пытаясь сосредоточиться на фигурах, идущих впереди господ Нагаи.

Однако не прошло и десяти шагов, как самообладание изменило ему: он не выдержал и вновь посмотрел на Сору-тян. Магия качающихся сакур в её волосах и изящный изгиб шеи оказались сильнее любых правил приличия.

Молодой человек отметил, сегодня Сора-тян была облачена в нежно-розовое фурисодэ. На длинных, плавно качающихся рукавах — фури — Ли Ён узнал знакомый мотив: журавли, укрывшиеся в затенённых зарослях бамбука. Рисунок был выполнен так искусно, что при каждом движении девушки птицы словно оживали, осторожно выглядывая из-за шёлковых стеблей.

Ли Ён невольно вспомнил вчерашнее происшествие с заевшим тэссэном и улыбнулся. Этот вышитый журавль напомнил ему другого охотника: того, что вчера так хищно следил из тени сада за его новым знакомым — карпом с ярко-красным пятном танчо. Казалось, вчерашний миг застыл на ткани, продолжая свою безмолвную игру.

Изящные дзори Соры-тян легко скользили по идеально выложенной дорожке. Цвет их шёлковых ремешков был подобран точно в тон к оби, узор которого тонко перекликался с рисунком на кимоно.

Её образ, хоть и соответствовал высокому статусу дочери японского чиновника, оставался удивительно простым и естественным, словно она сама была частью этого осеннего утра, медленно расцветающего над морем.

Замыкала шествие Сайо — наставница молодой госпожи. Её наряд был подчёркнуто скромным: кимоно благородного серо-голубого оттенка мидзу-асаги на первый взгляд казалось простым, но глубокий блеск шёлка выдавал её высокий статус в доме Нагаи. Едва заметные узоры бамбуковых листьев — символ стойкости и преданности, словно оживали в складках ткани при каждом её шаге.

Рукава её кимоно были короче, чем у Соры-тян, как и подобало женщине её положения, но изящная вышивка вдоль воротника и плотный оби с едва различимым орнаментом журавлей говорили о её утончённом вкусе.

Сайо ступала бесшумно, она с детства привыкла быть тенью своей воспитанницы, оберегающей её покой. Обычно спокойные лунно-серые глаза светились спокойной улыбкой, но где-то в самой глубине, за этой мягкой радостью, всегда таилась внимательная настороженность.

Несмотря на недавнюю комическую сцену в кабинете, которая на миг сблизила семью Тадамасы с молодым послом, подозрительность в глазах наставницы Соры-тян не исчезла.

Она заметила тот неподдельный восторг, с которым Ли Ён смотрел на её воспитанницу, и в ответ лишь едва заметно поджав губы, неодобрительно качала головой. Для неё, хранительницы чести юной девушки, Соры-тян, этот взгляд был подобен искре в сухой траве.

Пусанский порт встретил их резкими криками камомэ — морских чаек, мерным гулом прибоя и терпким запахом соли. Сэндзи — старшие помощники капитанов обоих судов — оглашали воздух зычными приказами, а матросы, откликаясь на их окрики, завершали последние приготовления к переходу через пролив, слаженно налегая на снасти: те отзывались натужным скрипом.

На пирсе уже собралась группа японских чиновников, тех самых, что присутствовали в зале Тайсэйдзан в день прибытия посла. Заметив Тадамасу, они склонились в низком поклоне, но за этим жестом скрывалось живое любопытство. Чиновники то и дело бросали удивлённые взгляды на Ли Ёна: молодой посланник Чосона шёл в окружении японской семьи, совершенно один, без привычной пышной свиты и охраны.

Этот тихий шёпот и недоуменные переглядывания самураев лишь подчёркивали необычность момента: правила вековой дипломатической игры были нарушены, и никто из присутствующих не понимал, что это означает и к чему может привести.

— Хорошая погода для водного путешествия, не находите, Сора-сан?

Девушка не ответила, лишь коснулась веером губ и склонилась в ответном поклоне. В её взгляде на миг блеснуло что-то живое: возможно… кроткая насмешка.

Амико-сан, наблюдавшая за ними со стороны, едва заметно улыбнулась. Она любила дочь и видела её насквозь. Сора-тян, которая до встречи с молодым человеком уже собиралась пойти в монастырь, из-за чего хозяйка Пусанского вэгвана не находила себе места, впервые была искренне влюблена.

Однако вместо того, чтобы искать расположения Ли Ёна, она выпускала свои «коготки», чем вначале сильно озадачила Амико-сан. Мать поняла, что каждая колкость в ответ на обычные вопросы юноши была лишь щитом, за которым пряталось её трепещущее, беззащитное сердце. Но потом, когда ей открылись истинные причины такого поведения, сердце матери наполнилось нежностью.

«Как же ты похожа на меня в молодости, девочка моя…» — подумала Амико-сан.

Она вспомнила их первые встречи с Тадамасой. Когда он попытался украсть её из дома, его не только остановил тихий голос её отца — сама Амико встретила его бешеный натиск ледяной иронией.

Едва придя в себя после того, как он поставил её на ноги, она жёстко продиктовала условия: он будет беспрекословно ей подчиняться, или ничего не выйдет. Это заставило будущего мужа растеряться и, поначалу, даже отступить.

Амико-сан видела, что Ли Ён сейчас пребывает в том же замешательстве. Разница между сдержанным молодым послом и неистовым Тадамасой была огромной, о чем при случае стоило бы упомянуть это дочери, если только она не хочет оттолкнуть его, в чём сама Амико-сан сильно сомневалась. Но общее сходство в их с дочерью подходе к любви вызывало у неё тихую радость.

Амико-сан, уловив этот обмен взглядами, подошла ближе. Её голос прозвучал тихо, но Ли Ёну показалось, что в нём явственно слышалась плохо скрытая, почти материнская, лукавая насмешка:

— Ли Ён-сан, ты смотришь на мою дочь так жадно, будто голодный тигр из горного Чосона, завидевший добычу. Будь осторожнее! — она коротким, изящным жестом указала веером в сторону Сайо, — море не прощает тех, кто теряет бдительность, можно упасть за борт.

Она не дала молодому послу времени на оправдания или возражения, лишь одарила его мимолётной, понимающей улыбкой быстро ушла, оставляя Ли Ёна один на один с его смущением и прохладным морским ветром.

Однако корейскому послу было не до смущения. Он с холодным любопытством рассматривал госэну, величественно покачивающуюся на волнах.

Безусловно, судно, на первый взгляд, внушало трепет: тёмное дерево корпуса блестело, как лакированная шкатулка, а золотые глаза резного дракона на носу высокомерно взирали на Тэхан Хэхёп, пролив, который японцы называли Цусима Кайкё, и взгляд их деревянного зверя словно пытался подчинить себе этот далёкий горизонт.

Для Ли Ёна этот блеск казался пустой угрозой: он знал, что море не верит золоту, оно верит лишь дальнобойным пушкам и сухому пороху — истинным владыкам волн, о которых когда-то напомнил миру великий тонджес — адмирал Ли Сун Сина.

Для обывателя этот корабль, возможно, был венцом морского могущества, но Ли Ён, воспитанный на рассказах о подвигах адмирала Ли, видел иное. Его взгляд, привыкший к приземистым и неуязвимым очертаниям кобуксонов, скользил по слишком высокому борту японского судна.

«Красивая бутафория, — усмехнулся молодой корейский посол, — все эти надстройки были идеальной мишенью для пушек корейских кораблей, а платформы для арбалетов казались пережитком прошлого перед мощью пушек и пороха».

Весь этот блеск и позолота были лишь оправой для гордости Тадамасы, но в настоящем бою эта «плавучая крепость» превратилась бы в неповоротливую мишень, которая не имела бы ни единого шанса даже приблизиться к корейскому флоту.

Всё вокруг дышало парадной дисциплиной: сияющая палуба и идеально уложенные канаты лишь подчёркивали, что корабль создан для торжественных шествий, а не для сокрушительных штормов или яростных сражений.

Ли Ён отметил, с какой точностью и слаженностью двигались матросы, одетые в одинаковые формы. Их движения были быстрыми, но не суетливыми, словно единый, чётко отлаженный механизм.

Он смотрел на вышколенных матросов Тадамасы и вспомнил рассказы старых корейцев, которые даже ненавидя японцев, с неохотой отмечали, что эти люди не дрогнут перед лицом смерти, они бросятся в бой, даже если палуба будет уходить у них из-под ног.

Тактика морского боя японских адмиралов была проста: сначала расстрелять корейских матросов из мушкетов или аркебузов, а затем, подойдя ближе, закидать палубу корейского корабля абордажными крюками, подтянув его вплотную и навязать ближний бой, применяя катаны. Техника ближнего боя на палубах у японцев была смертоносна.

Но Ли Сун Син не подпускал их близко — он расстреливал их высокие деревянные корпуса из тяжёлых пушек. Японские команды гибли тысячами, не имея возможности дотянуться до врага мечами. Они шли на таран и пытались бросить абордажные крючья даже тогда, когда их корабли уже уходили под воду. Это была безумная, пугающая храбрость, вызывавшая невольное уважение даже у корейцев.

Ли Ён понимал: эта ярость бессильна против холодного расчёта и мощи тяжёлых ядер. Храбрость японцев была подобна лезвию меча — острая, блестящая, но хрупкая перед сокрушительным ударом железного молота корейской артиллерии.

Из задумчивости молодого посла вывел громовой голос Тадамасы. Тот о чём-то громко переговаривался с капитаном, уверенно протягивая руку Амико-сан и, помогая ей преодолеть крутой трап.

Следующими поднимались Сора-тян и её наставница. Их слаженные движения были настолько выверенными, словно они уже не раз восходили по этому крутому трапу.

Ли Ён, наблюдая за проворством Тадамасы, первым поднявшегося на палубу, за ловкостью Амико-сан и слаженностью движений Соры-тян и её наставницы, отметил: в их действиях чувствовалась не только многолетняя привычка, но и спокойная решимость, с которой семья Нагаи встречала любое испытание.

Ли Ён, ощущая на себе взгляды, стремительно взлетел по трапу, через мгновение оказавшись на палубе. Он мысленно укорил себя за этот мальчишеский поступок, и, ступив на палубу, молодой посол постарался придать себе солидность, соответствующую его статусу. Он потянулся было, чтобы поправить рукав ханбока, но, вспомнив замечание наставника, что это выдаёт его смущение и сомнение, незаметно сжал кулак под рукавом нарядного ханбока.

Оказавшись на деке, он замер, прислушиваясь к новому для него чувству неустойчивости — корабль мягко покачивался на волнах. Приёмный отец, стараясь уберечь его от лишних нападок из-за японской внешности, растил Ли Ёна в тишине ханьянской резиденции, где тот годами изучал карты течений Тэхан Хэхёп и он знал море лишь по туши на бумаге.

Теперь, ощущая ногами живое движение палубы, он с неожиданной радостью уловил далёкий отблеск чего-то знакомого. Он застыл на миг, пытаясь вспомнить что-то из детства… но память, казалось, ожив на секунду, не удержалась и, словно шаловливый ручеёк, обогнула его сознание, вновь спрятав детские воспоминания.

Ли Ён не искал опоры. Он просто позволил себе стать частью этого движения, инстинктивно ловя баланс так, как учил его наставник во время редких поездок к реке Ханган. Для Амико-сан и Тадамасы он выглядел на удивление спокойным для человека, чей путь в открытое море только начинался.

Молодой человек церемонно поклонился семье Тадамасы. Сора-тян стояла в стороне от родителей, задумчиво перебирая изящными пальчиками тэссэн. Её наставница Сайо подошла к позвавшей её Амико-сан.

Ли Ён, улучив момент, слегка склонился к молодой девушке и тихо спросил:

— У вас такой задумчивый вид, — он отступил назад, — вас что-то тревожит?

Она ответила не сразу, её губы едва заметно дрогнули. Слегка приоткрыв веер,

она перевела взгляд на мачты корабля и заговорила о погоде:

— Сегодня морской ветерок такой свежий, — произнесла она задумчиво, её голос звучал спокойно, но молодой посол уловил в нём нотки беспокойства, — но сегодняшнее море выглядит... тревожно, — девушка кончиком веера указала на поверхность воды, по которой пробегали лёгкие волны, отражая лучи ярко-красного солнца.

— Уверен, ваш отец сделает всё возможное, чтобы наш переход на остров был безопасным, — ответил Ли Ён, стараясь поддержать разговор.

Ли Ён вслед за девушкой перевёл взгляд на паруса. Они расправлялись над ними медленно и торжественно, словно подтверждая мысли посла об излишней церемониальности японского флота. В его глазах это была лишь красивая декорация, а не реальная угроза в морской битве. С лёгким сарказмом он добавил:

— Этот корабль внушает доверие. Он словно создан не только для покорения морей, — и не удержавшись добавил, — но и… сердец.

Сора-тян не уловила скрытую нотку иронии в его словах: казалось, что она была так погружена в свои тревожные мысли, что вообще не услышала последнюю фразу молодого человек. Она продолжала вглядываться в кроваво-красное море, вновь погрузившись в смутные предчувствия.

Затем, словно очнувшись и, осознав, что Ли Ён видимо ждёт продолжение их беседы, в уголках её губ мелькнула лёгкая улыбка.

— А вам, Ли Ён-сан, кажется, что сердца можно покорить так же, как волны? — в её голосе прозвучал едва уловимый вызов.

Молодой посол на мгновение замешкался, словно проверяя границы дозволенного в этой словесной игре.

— Всё зависит от ветра, — наконец произнёс он, чуть склонив голову и указав взглядом на Сайо, которая, получив указания Амико-сан, поклонилась и направлялась к ним, — если ветер благоприятен… возможно всё.

Сора-тян быстро прикрыла лицо веером, сдерживая тронувшую уголки губ улыбка, но Ли Ён увидел, что глаза юной красавицы весело сверкнули. Молодой человек перевёл взгляд на открытый тэссэн. Это был тот самый заевший вчера веер: сегодня он раскрылся полностью и изображённые на нём журавли важно выходили из зарослей бамбука.

Она перевела взгляд на отца с матушкой, стоящих у кормы корабля, а затем снова посмотрела на Ли Ёна.

— Посмотрим, какой ветер будет сопутствовать нам сегодня, — произнесла она, спрятавшись за веером.

Ли Ён слегка поклонился девушке и её наставнице и направился к Тадамасе: тот застыл у борта, широко расставив ноги и словно врос в палубу. Он напоминал могучего тигра, поднявшегося на задние лапы, который непонятно как оказался на огромном корабле, но которого не в силах был пошатнуть даже качающаяся на волнах госэна. Сузив глаза, он напряжённо-хищно вглядывался в безоблачный горизонт, будто выискивая там невидимую угрозу.

Молодой человек проследил за взглядом главы вэгвана: перед ними раскинулась бескрайняя морская гладь, сверкающая в лучах утреннего солнца. Глубокая синева воды сливалась с небом, а редкие облака напоминали лёгкие белые мазки, были словно нанесены невидимой кистью мастера.

Вдали, на этом воображаемом полотне, художник разбросал крошечные зелёные пятна, изобразив едва заметные острова, затерянные в морской дали.

— Да, Тадамаса-сама, ваши монахи были правы: сегодня море спокойно. Надеюсь, мы достигнем Цусимы без происшествий.

— Ты прав, море сегодня спокойно и величественно, как наша страна Ямато, — важно ответил Тадамаса, кивнув. Он, казалось, остался доволен словами молодого посла.

Быстро взглянув на Ли Ёна, он что-то обдумал, а затем, как бы невзначай, спросил:

— Ли Ён… тебе когда-нибудь доводилось видеть морскую битву?

Этот неожиданный вопрос заставил молодого дипломата на мгновение задуматься. Тадамаса хмыкнул, уловив его замешательство, и уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. В глазах главы вэгвана вспыхнул азарт — тот самый огонёк, который всегда выдавал его тщеславие.

— Ну что ж, Ли Ён, — протянул он с вызовом, — возможно, тебе и не придётся долго ждать. На этих водах редко бывает спокойно… Кто знает, что принесёт нам море?

Тадамаса сделал широкий жест рукой, указывая на горизонт, словно приглашая Ли Ёна вообразить картину морской битвы.

— Раньше я частенько выходил в море для конвоирования судов, — не без гордости добавил он, — мне всегда нравилось...

Он вдруг осёкся, подбирая слова. В памяти всплыло вчерашнее предостережение жены: Амико просила не раскрывать лишнего, чтобы гость видел в нём не просто удалого воина, а мудрого правителя, чьё величие не нуждается в словах.

— Мне всегда нравилось море, — тон его изменился, стал суше и спокойнее, — потому что любой поход в этих водах сопряжён с риском встретить вако (пиратов), а море, как известно, не терпит слабых.

Ли Ён внимательно слушал, он заметил, как капитан корабля, стоявший неподалёку, бросил на него быстрый, оценивающий взгляд, но тут же вернулся к своим обязанностям.

— Надеюсь, это знание так и останется для меня теорией, — произнёс он сдержанно, позволяя себе лишь лёгкую улыбку. — Я никогда не участвовал в настоящих сражениях… тем более морских, — в его голосе прозвучала лёгкая напряжённость.

Тадамаса расхохотался: громко и заразительно, но не обидно, будто одобряя его осторожность.

— Посмотрим, Ли Ён, посмотрим, — сказал он, поворачиваясь к жене, которая с интересом слушала их беседу. — Амико, как ты думаешь, справится ли наш дипломат с вызовами, которые могут поджидать нас в этом плавании?

Амико-сан, изящно поправляя рукав своего кимоно, слегка наклонила голову и с лёгкой улыбкой ответила:

— Уверена, что Ли Ён проявит себя достойно, но, конечно, я надеюсь, что нам удастся избежать любых испытаний.

Второй корабль сопровождения — сэкибунэ — выглядел как истинное дитя эпохи Сэнгоку. Ли Ён скользнул взглядом по его приземистому корпусу, укреплённому тёмными металлическими полосами. Для японцев этот корабль был воплощением надёжности, но Ли Ён видел в нём лишь отчаянную попытку превратить сухопутную крепость в морскую.

Узкий и длинный, созданный для стремительного рывка и абордажного боя, сэкибунэ замер в ожидании приказа, грозно покачиваясь на волнах причала. На его бортах выстроились тяжёлые щиты с прорезями для аркебуз — японцы всё ещё верили, что исход битвы решают пули и стрелы.

Ли Ён отметил отсутствие тяжёлых пушечных портов; вместо них на палубе теснились воины в простых хаори, чьи хмурые лица и мозолистые руки выдавали мастеров ближнего боя.

На носу судна мерцали нефритовые глаза мифического зверя сятихоко (рыбы-тигра), но молодой человек знал: никакая резьба и никакая «безумная храбрость» экипажа не спасут этот борт, если в него попадёт корейский чугун. Этот корабль был рождён для яростных схваток на палубах, но в открытом море против воли адмирала Ли, он оставался лишь быстрой, но хрупкой щепкой.

Тадамаса отдал лаконичную команду. Капитан госэна взмахнул сигнальным веером, передавая приказ сопровождающему сэкибунэ. Тяжёлое судно медленно, словно нехотя, отшвартовалось, и под мерный стук барабана начало движение в самом конце Часа Дракона.

Однако Ли Ён заметил странность: корабль сопровождения, вопреки сигналу, остался у пирса. Он не последовал за ними, как, наверное, предполагал Тадамаса. С борта отходящего корабля Ли Ён видел суету на палубе сопровождения: доносились властные команды, а матросы метались между снастями. Паруса сэкибунэ бессильно повисли, а сам борт застыл у причала.

Ли Ён перевёл взгляд на спокойные воды. Солнце окрасило низко катящиеся волны пролива в цвет свежей крови, а море оставалось неестественно неподвижным. У молодого человека появилось предчувствие чего-то... неизбежного.

Тадамаса, обычно придирчивый к мелочам, сейчас почему-то не обратил внимания на задержку корабля сопровождения. Напротив — он подчёркнуто громко и радушно приглашал спутников, включая молодого посла, пройти в омотэя — парадную каюту в центральной надстройке.

Внутри всё было устроено с безупречным вкусом: пол устилали свежие татами, а за низким столом уже ждали места для беседы. Небольшие окна, затянутые тонкой бумагой, пропускали мягкий, рассеянный свет, создавая уютную атмосферу, столь необычную для военного судна в открытом море.

Тадамаса уверенно прошёл вперёд и опустился на татами во главе стола, спокойно сложив руки на коленях. За ним проследовала жена: со свойственной ей грацией опустилась по правую руку от мужа.

Хозяин сделал приглашающий жест, предлагая гостю занять камидза — почётное место напротив. Ли Ён, сдержанно поклонившись, прошёл и сел, в нелюбимую, но уже привычную позу сэйдза, сохраняя безупречную осанку.

Лишь после того, как гость занял своё место, движение возобновилось: Сора-тян, уловив одобряющий взгляд отца, плавно опустилась по левую руку, сев чуть позади, в знак дочернего почтения. Сайо, безмолвная и внимательная, заняла место за спиной своей воспитанницы.

В омотэя воцарилась слегка напряжённая тишина, которая всегда предшествует началу серьёзной беседы.

Амико-сан взглянула на Ли Ёна с лёгкой, и спокойно сказала.

— Ли Ён — начала она мягко, — если сидеть на татами тебе неудобно, не стесняйся и расположись так, как тебе удобнее или привычнее.

В её голосе не было ноток вчерашней коварности или язвительности. Напротив, он звучал по-домашнему тепло, а лёгкий наклон головы в сторону Ли Ёна выражал больше, чем могли сказать слова — искреннюю заботу и желание поддержать его.

Она чуть повернулась к Тадамасе и Соре-тян, чтобы убедиться, что её слова находят поддержку, и, заметив их кивки, вновь посмотрела на молодого посла:

— Здесь нет необходимости в лишних испытаниях. Мы ведь уже знаем, что ты достоен уважения.

Ли Ён оценил слова Амико-сан, он слегка улыбнулся, ответил ей лёгким поклоном, но остался сидеть в позе сэйдза. Его взгляд скользнул по убранству омотэя, задерживаясь на деталях, которые он не успел заметить вначале.

Пространство очаровывало своей утончённой простотой. В углу комнаты, в нише токонома, висел строгий свиток с каллиграфией, а рядом с ним замерла миниатюрная керамическая фигурка журавля — точная копия тех птиц, что «прятались» в складках её веера и нежно-розового фурисодэ Соры-тян, словно эта священная птица охраняла её.

Тёмная лакированная поверхность стола, казалось, поглощала кроваво-красные лучи утреннего солнца, проникавшие сквозь тонкую бумагу окон. Ли Ён ощутил то, что японцы называли дзансин — странную двойственность: уютный покой комнаты должен был расслаблять, но незримое напряжение, нарастающее между присутствующими в омотэя, заставляло чувства оставаться на пределе.

На зеркальной чёрной глади перед каждым гостем замерли чаши для чая на изящных подставках, а тяжёлый чугунный чайник — тэцубин — покоился на лакированном подносе.

Тонкая струйка пара, закручиваясь причудливыми кольцами, плавно поднималась от его носика, наполняя комнату едва уловимым, горьковатым ароматом жасмина.

Этот тонкий запах жасмина был слишком сладким для предстоящего разговора, а его горьковатый привкус заранее напоминал о той жестокой правде, которая вот-вот должна была раскрыться в этой комнате.

Ли Ён наблюдал за Сайо: воспитанница Соры-тян бесшумно придвинулась к столу, и, взяв тяжёлый чайник, начала медленно разливать чай. Тонкая струйка почти беззвучно наполняла чашу.

Молодой посол удивился: как эта хрупкая девушка способна столь долго и неподвижно удерживать на весу тяжёлый чугун?

Сидя совсем близко, Ли Ён уловил лёгкий, едва заметный цветочный аромат, исходивший от самой Сайо. Он заметил, как еле заметно вздрагивают изящные ноздри наставницы Соры-тян. Она, казалось, вовсе не замечала двусмысленности ситуации, полностью сосредоточившись на процессе и пытаясь насытиться волшебным запахом чая.

Молодой человек, окончательно смутившись, покраснел и, невольно отклонился назад, пытаясь вернуть себе ускользающее самообладание. Несмотря на данное самому себе слово не смотреть в сторону Соры-тян, он не выдержал и бросил на неё быстрый взгляд.

Девушка, поймав его, тут же прикрылась веером, судя по всему, улыбаясь его смущению. И этот мимолётный жест отозвался в его сердце издевательски тихим звоном её канзаши, словно укоряя Ли Ёна за нестойкость данного самому себе обещания.

Сайо, закончив разливать чай, первой сделала глоток из своей маленькой чаши. Она не просто долго медлила, наблюдая за тонкой струйкой светло-зелёного настоя, заполнившего чаши семьи Тадамасы и Ли Ёна. Цвет не вызвал у неё сомнений, а вот вкус...

Наставница почувствовала странную терпкость, за которой пробивался едва уловимый, почти призрачный запах солёной рыбы. Она едва заметно поморщилась: «Опять этот хотё-яку сэкономил, взял партию жасминового чая, которую везли в одном трюме с сушёным минтаем...».

Именно это бытовое раздражение на нерадивого повара усыпило её бдительность.

Ли Ён едва дождался этого момента. Пытаясь сохранить этикет, он взял пиалу двумя руками, согревая ладонями тонкие стенки. Тепло фарфора проникало сквозь кожу, возвращая жизнь пальцам, озябшим от волнения.

Семья Тадамасы тоже пригубила чаши. Амико-сан, прикрыв глаза, сделала медленный глоток. Вкус показался ей благородным, но с излишней, резкой горечью. Она вопросительно повернулась к Сайо — та лишь нахмурилась в ответ, глядя в свою чашу.

Ли Ён слегка поклонился и перевёл взгляд на главу Пусанского вэгвана: в лице и глазах молодого посла на мгновение мелькнула тень неуловимой, почти детской, беззащитности, но тут же исчезла. Он быстро спрятал её за привычной сдержанностью. Молодой посол медленно поставил чашку на подставку и, выдержав небольшую паузу, спокойным ровным голосом начал беседу:

— Тадамаса-сама, — он поклонился, — расскажите мне больше. Если вы действительно знали моего отца, я хочу понять, как это связано со мной.

Но вместо ожидаемого ответа от главы Пусанского офиса, на его вопрос ответила его жена. Она поставила свою чашку на низкий столик и ответила вместо мужа.

— Ли Ён, — мягко, почти по-матерински произнесла она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась искренняя забота, — сегодня ты можешь услышать столько нового, что… — она на мгновение замолчала, подбирая слова, — что в любой момент можешь остановить нас.

Она слегка наклонила голову, внимательно вглядываясь в лицо молодого человека и продолжила:

— То, что ты узнаешь, может изменить твоё представление о своём происхождении, — в её голосе прозвучали едва уловимые нотки грусти. — Тадамаса-сама и я… — её взгляд на мгновение задержался на муже, потом слегка перегнулась и посмотрела на дочь, которая, словно тень, притаилась возле отца. Сора-тян молчала, лишь её тревожный, внимательный взгляд не отрывался от Ли Ёна.

— Мы хотим, чтобы знание о твоём прошлом стало для тебя шагом вперёд, а не ударом, который отбросит назад… или, хуже того, сломает, — тем же мягким голосом продолжила Амико-сан. — Ты говорил, что твоё японское происхождение не стало для тебя открытием, потому что ты сам проанализировал факты и события, происходившие в твоей жизни, и пришёл к этому выводу.

Она сделала короткую паузу, затем более твёрдо продолжила:

— Но есть и другая сторона — скрытая, неизвестная тебе, которая может изменить многое.

Амико-сан заметила, как после её слов лицо молодого человека едва заметно напряглось.

— Однако помни, — голос хозяйки вэгвана стал жёстче, — в сложившейся ситуации тебе придётся сделать выбор. — Она подняла веер, а затем уже мягче договорила: — Но тебе нужно будет поторопиться, поскольку твоя нерешительность станет твоим худшим врагом.

Вновь выдержав небольшую паузу, она чуть склонила голову и закончила с той же мягкостью:

— Мы поддержим любой твой путь, несмотря на вопросы, связанные с твоим происхождением… если только он будет взвешенным и продуманным.

Ли Ён слегка наклонил голову, сохраняя вежливое молчание, но его взгляд выдавал внутренний интерес и множество вопросов, которые он пока не решался задать.

— Да, кстати... — Тадамаса сделал небольшой глоток жасминового чая и с нарочитым стуком отставил чашку, — помнишь твоё первое появление в зале «Тайсэйдзан»?

Он начал как-то неуклюже, явно не о том, что хотел спросить молодой человек, пытаясь нащупать верный тон. Амико-сан тихо фыркнула и предусмотрительно медленно раскрыла свой веер, пряча за ним понимающую улыбку.

В этот момент глава Пусанского офиса вытащил какую-то пожелтевшую от времени рисовую бумагу из складок широкого рукава кимоно. Тадамаса аккуратно развернул её, а Сора-тян, сидевшая позади отца, слегка опустив веер, непонимающе начала смотреть то на изображение, то на Ли Ёна, затем слегка прикусив губу уже с сомнением посмотрела на отца.

— Меня смутил... эээ... твой шрам, — Тадамаса крутил своей большой головой, поворачивая бумажку то так, то эдак, словно выбирая правильный угол. А ногтём длинного мизинца он начал деловито чертить в воздухе, не прикасаясь к изображению, будто мысленно пририсовывая портрету этот шрам.

Чем дольше Тадамаса рассматривал рисунок, периодически бросая взгляды на гостя и, судя по всему, сравнивая изображение с сидящим напротив него молодым послом, тем больше уверенное выражение сползало с его лица

Наконец, он повернул лист в сторону молодого человека, показывая ему изображение какого-то странного, почти демонического существа.

На пожелтевшей бумаге был запечатлён человек в момент яростного триумфа. Огромная грива иссиня-черных волос вздымалась над головой, словно застывший взрыв. Лицо разбойника было искажено в гримасе «миэ»: один глаз яростно косил к переносице, а рот был изогнут в дерзкой, пугающей усмешке. Но самым заметным был шрам — жирная, рваная линия, которая на рисунке казалась не швом от раны, а росчерком молнии, рассекающим лицо надвое.

Ли Ён замер. Его длинные пальцы осторожно коснулись края карточки. Он перевёл взгляд с безумно расширенных глаз разбойника на невозмутимое лицо Тадамасы, затем снова на гравюру.

— Тадамаса-сама, вы... вы... правда так меня видели?.. — растерянно спросил молодой человек, беря в руку портрет какой-то демонической личности, озадаченно рассматривая гравюру.

Молодой корейский посол основательно изучал японский язык, японскую культуру... Но этот портрет он видел впервые. Он непроизвольно коснулся собственного шрама, кончиками пальцев проверяя, не превратился ли он в ту багровую отметину со свитка.

Ли Ён пытался сопоставить свою сдержанность и элегантность корейского посла, вспомнив его первое появление в зале «Тайсэйдзан» в Пусанском вэгване, с этим воплощением хаоса и грубой силы.

— Я... я наверное, польщён вашим сравнением с этим.. этим, — он не мог точно сформулировать, то, что он видел на гравюре, медленно произнёс он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка иронии, смешанная с искренним недоумением.

— Но, признаться, я всегда считал, что выражение моего лица несколько более... — он левой рукой обвёл своё лицо, перенеся тот же жест на гравюру, — эээ... миролюбивое.

«Неужели в тот день в «Тайсэйдзане» я выглядел так? — растерянно разглядывая портрет, даже перевернул его на другую сторону, — будто готов был сорвать двери с петель и потребовать голову Императора?»

Сора-тян, не выдержав и забыв о веере, тихонько прыснула в кулак, за что тут же получила немой укор от наставницы Сайо. Амико-сан успела поднять веер, скрывая за ним серебристый смех, смешинки которого добавили лишние лепестки на нарисованную сакуру, заставляя бумажные цветы по-настоящему «ожить».

Слегка сощурив глаза, она повторила ту же фразу, которую в первый день встречи сказала мужу:

— И берегите дверь, господин! Говорят, тех, кто видит Гоэмона, ждёт казённый котёл! — заунывным, напускным голосом добавила она, на миг театрально прикрыв лицо краем широкого рукава.

Тадамаса кашлянул, скрывая неловкость за новой порцией чая, и проворчал, не глядя на посла:

— В тот день, Ли Ён-доно, эээ... Что-то, наверное, нашло на меня... — он мельком взглянул на вновь взорвавшуюся от смеха жену и, спрятавшуюся за свой веер дочь, — теперь я вижу, что Гоэмон... шрам на этой гравюре просто выглядит ну... не таким.

Тадамаса дождался, пока смех Амико-сан затихнет, и осторожно, почти бережно, забрал карточку с разбойником из рук Ли Ёна. Его лицо внезапно стало серьёзным, утратив прежнюю суровость, и теперь напоминало застывшую маску театра Но: важную, но лишённую привычного пафоса.

Он снова полез в рукав кимоно и на этот раз выложил на стол другой, небольшой сложенный листок, края которого были потерты от частого прикосновения. Когда он развернул его, смешинки в глазах Амико-сан мгновенно погасли. Она знала, что было изображено на этом листе.

— Я никогда не видел твоего отца, — глухо произнёс Тадамаса, разворачивая листок в сторону молодого человека.

Ли Ён взглянул на рисунок. На него словно в зеркале смотрело его же отражение только лет на пять старше. Отражение было одето в строгое тёмное кимоно. Только взгляд другой... Наверное, художник, писавший гравюру его... отца... был действительно мастером.

Глаза у отражения были такими же, как у него... Ну почти такими же... Только взгляд... Он поднёс гравюру ближе к лицу. Да, взгляд был иной, — совершенно отличный от его собственного: зрелый, холодный, оценивающий, настороженный, с затаившимися льдинками боли... или страха?

Он аккуратно, не дотрагиваясь длинным пальцем до бумаги, контуром обвёл такой знакомый ему шрам.

Ли Ён буквально на миг закрыл глаза, обращаясь к памяти. Сонное сознание, раздражённо приоткрыло своё одеяло и выбросило калейдоскоп бессвязных картинок: тёмная комната, какая-то кошка, кровь и шрам над правой бровью. Затем новый набор картинок: он с катаной, какой-то другой мальчик, неуклюжая защита... Вспышка боли... И снова та же багровая отметина над глазом. Затем память, ворча что-то непонятное, перевернулась спиной и тихо засопела.

Молодой человек открыл глаза, уставившись невидящим взглядом в широкую грудь Тадамасы и медленно приходя в себя. Громкий голос главы Пусанского Вэгвана внезапно ворвался в сознание Ли Ёна.

— Твой отец, Масаюки Кобаяси, официально числился японским дипломатом. Он отвечал за вопросы торговли с Тёсэн… а если говорить проще: отслеживал полноту и своевременность поставок чосонской дани, — начал Тадамаса и сделал долгую паузу, внимательно рассматривая лицо молодого посла.

В омотэя наступила тишина, снаружи слышались лишь мерный скрип мачт и тихие ритмичные всплески вёсел, которые теперь казались совсем близкими.

Ли Ён, не выпуская портрета, коротко кивнул. Этот жест стоил ему немалых усилий: известие о том, что его отец фактически отвечал за сбор дани с его родины, поначалу ошеломило его.

«Но я ведь делаю то же самое, только под другим флагом... — думал молодой посол. — Обидно лишь, что не я сам это вспомнил, а мне рассказывает чужой человек».

Тадамаса, словно уловив эту тень сомнений на лице молодого посла, едва заметно склонил голову. Он дал Ли Ёну ещё мгновение, чтобы тот вернулся из своих мыслей, и только потом продолжил:

— Однако твой отец совершил то, что с точки зрения как японского, так и корейского двора, считается непростительной ошибкой…

Он бросил быстрый взгляд на Амико-сан, словно ища её молчаливого согласия, та благосклонно кивнула головой и Тадамаса продолжил:

— Твой отец женился на Киёко, которая была инчин-но-чи... До этого брака он был близок к сёгуну и выполнял его личные поручения. Но после женитьбы, Масаюки окончательно потерял расположение Иэнари Токугава: он отдалил твоего отца от дел Бакуфу. Дело в том, что твоя мать была внучкой тогдашнего даймё Со Масатоси. Её отец и твой дед Со Масааки женился на кореянке Ли Хва Рён и была их младшей дочерью.

Тадамаса сделал паузу, подбирая слова, и заговорил тише:

— Решение сёгуна о неблагонадёжности твоего отца было подкреплено и другим фактом. Твой дед, Такааки Кобаяси, будучи аристократом, имел слишком тесные связи с императорским двором. В бесконечных интригах Бакуфу он выбрал сторону Императора, а когда пришло время расплаты, Такааки принял свою карму с достоинством: он совершил сэппуку, сохранив честь имени Кобаяси.

Тадамаса говорил медленно, периодически бросая быстрые взгляды на Ли Ёна. Тот слушал неподвижно, не отрывая глаз от портрета отца.

— Видимо, после женитьбы Масаюки на женщине из клана Со, сёгун велел поднять из архивов дело твоего деда. И старое недоверие вспыхнуло с новой силой.

— Но брак принёс не только опалу, но и неожиданные... выгоды, если можно так выразиться, — Тадамаса слегка прищурился. — Благодаря родству с кланом Со и твоей матерью, твоего отца направили сюда, в Пусанский Вэгван, заниматься вопросами торговли. Но истинная ценность Масаюки была в другом: через твою бабушку, Ли Хва Рён, в чьих жилах текла королевская кровь Чосон, он получил доступ туда, куда путь любому другому японцу был заказан: не только к самому корейскому двору и королю, но и к провинциям Чосон.

Тадамаса на мгновение замолчал, давая молодому человеку справиться с информацией, нахлынувшей на него, как снежная лавина.

— Он служил стране Ямато с честью, как подобает истинному самураю. Но Масаюки не просто исполнял долг; он отчаянно пытался вернуть утраченное доверие Иэнари Токугава. По нашим сведениям, ему удалось установить тех, кто грабил суда с корейскими товарами, нанося урон казне. Он собрал доказательства и намеревался передать их лично в руки сёгуну, надеясь, что эта информация поможет ему вернуться обратно в Эдо.

Слушая Тадамасу, внезапно молодой человек осознал весь ужас сложившегося для него положения. Он — «ичин но чи...» То есть не японец и не кореец, а... «ичин но чи...» чужая кровь.

Молодой посол знал отношение к «инчин-но-чи» в обоих обществах. В то время люди смешанного происхождения находились словно между мирами, не принадлежа ни к одному из них полностью.

В стране Ямато их часто воспринимали как чужаков. Даже тот факт, что его отец был высокопоставленным самураем, служившим при дворе сёгуната, не освобождал Ли Ёна от негласных обвинений в нарушении чистоты крови и традиций.

В Чосоне же к ним относились с ещё большей подозрительностью. Наличие в его жилах королевской крови скорее ухудшало положение, чем помогало: двор видел в нём угрозу национальной идентичности.

Приёмного отца тоже подозревали в шпионаже в пользу Ямато. Любая связь с южным соседом вызывала недоверие, чьи вечные нападки и попытки превратить Чосон в своего вассала (наподобие отношений с Поднебесной) заставляли корейцев быть предельно суровыми к «полукровкам».

И теперь оказалось, что он уже не просто японец и не просто кореец — а человек между мирами. Эти мысли теперь стали особенно болезненными. Ещё вчера вечером, когда, менее чем за сутки назад, он впервые заподозрил своё истинное происхождение, японское, он почти обрадовался. В глубине души он лелеял радужные планы, в которых была Сора-тян…

Но теперь, после слов Тадамасы, всё перевернулось. Мать Ли Ёна оказалась наполовину кореянкой. Это меняло всё. Это ставило крест на любых отношениях с дочерью главы Пусанского офиса.

Он взглянул на Сору-тян «в последний раз» и в этом «прощальном» взгляде уже не было прежней нежности, только сдержанное, безмолвное сожаление и прощание. Про себя он всё решил:

«Никаких глупостей о любви. Ты не имеешь права разрушить судьбу этой девушки. Чувства и дипломатия несовместимы».

Он выпрямил спину и заставил себя слушать Тадамасу, но мысленно мог думать только о своём смешанном происхождении.

«Если моя кровь — это сплав двух враждующих народов, то кто же я?» — подумал он, ощущая, как в груди нарастает тяжесть.

Но уже сейчас он начинал смотреть на всё иначе. Он продолжая слушать Тадамасу, одновременно прислушивался к себе: медленно, шаг за шагом, вырабатывал то, что однажды станет его путём.

«А может, моя кровь — это не слабость, а сила? Внешне я напоминаю отца, значит, меня принимают как японца... Так не станут ли эмоции той преградой, что мешает мне мыслить ясно?» — пытался рассуждать Ли Ён, но на сердце всё равно ложилась горькая тень.

Сора-тян тихо сидела за мощным плечом отца, но из-под полуприкрытых век она продолжала наблюдать за молодым человеком. Она не участвовала в разговоре, пытаясь остаться невидимым, но чутким свидетелем.

Девушка поймала странный взгляд, который Ли Ён бросил на неё — отстранённый и чужой, словно он уже мысленно прощался с ней, раздавленный известием о своём происхождении.

Слегка склонив голову и скрывшись за веером, Сора-тян едва заметно улыбнулась. Она, вновь подняв взгляд, пыталась безмолвно поддержать его: теперь в её глазах читалась немая мольба и нежность — она не давала ему уйти в холодную пустоту долга.

Амико-сан, следившая за мимикой гостя, поняла всё без слов. Она видела, как он аккуратно, но сильно сжимает хрупкую фарфоровую чашу. На мгновение она нахмурилась, уловив этот тоскливый, «прощальный» взгляд, брошенный на её дочь, а затем посмотрела на Сору-тян и, увидев её решимость, чуть улыбнулась.

Долгое время в ней жила обида на Рэнтаро. Она была влюблена в него по-настоящему. Будучи подростком, она не понимала, почему он не пишет ей, почему молчит. Она даже ссорилась с Киёко, обвиняя подругу в том, что та настраивает брата против неё.

И только сейчас, увидев реакцию Ли Ёна, Амико-сан наконец осознала: Рэнтаро тогда принял то же решение, перед которым стоит этот мальчик. Он, так же, как и его отец в своё время, готов был безропотно принять этот сложный выбор — уйти в тень, чтобы не разрушать жизнь любимой женщины своим сложным, опасным миром. Прикрыв лицо веером, она грустно улыбнулась собственному открытию. Но теперь на месте Амико была её дочь. Она ещё раз посмотрела на Сору-тян, затем перевела взгляд на молодого человека.

«Но в этот раз всё иначе, — подумала она. — Мальчик искренне влюблён, так же, как и моя дочь. А ведь Ли Ён, ко всему прочему, — необъявленный принц Чосона и пока непризнанный внук нынешнего даймё, Со Нагаёси... Кажется, в голову моего мужа всё-таки иногда приходят гениальные мысли».

Амико-сан лукаво улыбнулась, скользнула взглядом по сидящему рядом мужу, который замер с важным видом, а затем аккуратно свернула тэссэн и начала свой рассказ.

— Ли Ён, твоя мать была истинной японкой. Её звали Киёко Кобаяси, — начала она медленно, с мягкими паузами между словами, словно возвращаясь в давно минувшее. — Но несмотря на её происхождение и поразительное сходство с отцом, ей, как и твоему отцу, не простили сделанного ими выбора.

— Она была дочерью Со Масааки, младшего сына даймё, — продолжила Амико-сан, и голос её стал чуть теплее. — Когда-то он отвечал за морскую торговлю и обеспечивал безопасность миссий в Чосон, но за его брак с кореянкой по имени Ли Хва Рён, я знала лично. Она обучала меня корейскому языку почти год, когда мы с моим отцом жили на Цусиме.

— Кстати, ты знаешь, что твоя бабушка, Ли Хва Рён, носила королевскую фамилию, — Амико-сан произнесла это с глубоким почтением. — В её жилах текла кровь династии Ли, и даже Со Масатоси, при всей своей ненависти к иноземцам, не мог не склонить голову перед её врождённым благородством... и мастерством приготовления еды.

Неожиданно она стремительно раскрыла свой тэссэн, полностью скрыв за ним лицо. Амико не выдержала: из-за веера донёсся тихий, а затем всё более явный смех. Она смеялась так искренне и мило, что лёд официальности мгновенно треснул.

Первым, не прикрывая лицо, широко улыбнулся Тадамаса, за ним Сора-тян спрятала лицо за своим веером, не в силах скрыть веселья. Молодой корейский посол, поражённый этой переменой, и уже не сетуя на странности прохождения дипломатической миссии, тоже не выдержал и широко улыбнулся, прикрывшись длинным рукавом ханбока, искренне поддержал внезапный взрыв тепла.

Последней сдалась Сайо. Глядя со спины на хозяйку вэгвана, которая мелко дрожала в беззвучном смехе, наставница подумала, что сейчас та похожа на крошечную мышь, которая нашла кусочек самого вкусного сыра в мире и дрожит от волнения и безмерного удовольствия.

Амико-сан хотела продолжить, она подняла чашу, чтобы сделать небольшой глоток, но жасминовый чай уже остыл. Она поставила её обратно на столик и сделала знак Сайо. Наставница бесшумно приблизилась и, коснувшись бока остывшего чайника.

Она быстро взглянула на едва тлеющую хибати — переносную печь-жаровню с углями — в парадной каюте было достаточно тепло: она поняла, что жара от углей в печи не хватит для быстрого нагревания чугунного тэцубина, она направилась к сёдзи. Наставница могла бы вызвать прислугу колокольчиком, но ей не хотелось разбивать хрупкую, тёплую атмосферу в омотэя резким переливом меди.

Бесшумно раздвинув сёдзи, Сайо замерла: она увидела немолодого слугу, который сидел непозволительно близко к дверям. Его плечи были напряжены, а ухо едва не прижималась к створкам. Было видно, что он не просто ждал, он жадно ловил каждое слово, доносившееся из каюты.

Когда створка скользнула в сторону, мужчина быстро поднял голову и вздрогнул. В его глазах на мгновение вспыхнул страх пойманного зверя, но Сайо, не изменилась в лице, лишь что-то неуловимо изменилось в её лунно-серых глазах: они на миг превратились в ледяные щёлочки.

Она властным жестом протянула ему остывший тэцубин. Сайо не произнесла ни слова, но отвела от него взгляд, нетерпеливо качнув тяжёлый чайник за ручку. Слуга видимо, успел увидеть появившиеся кристаллики льда в её глазах, которые заставили его поспешно поклониться. От волнения он буквально выхватил чайник из рук наставницы, поднялся с колен и почти бегом скрылся в направлении камбуза.

Сайо осталась у дверей: она опустилась на татами, повернувшись к Амико-сан, незаметно показав, что нужно немного времени. Наставница Соры-тян не смотрела на хозяйку Пусанского вэгвана, но та отметила, что на её лицо, которое накрыла невидимая тень и уловила странную задумчивость.

Амико-сан кивнула в ответ, но увлечённая рассказом, лишь кивнула, решив расспросить её позже. Она перевела взгляд на молодого человека, волевым усилием подавила новую вспышку веселья и уже спокойным голосом продолжила.

— Так вот твоя бабушка настолько хорошо готовила, что, со временем, твой прадед с самого раннего утра ждал её стряпни и, когда ей пришлось уехать в Чосон на две недели, чтобы проведать свою матушку. Как писала Киёко, — Амико-сан в последний раз подавила смех, — теперь на протяжение двух недель каждое утро замок Идзухара просыпался в ругательствах Со Масатоси, и уверениях, что не притронется к еде, «до тех пор пока эта бездельница не вернётся в замок». Он использовал весь свой весьма небогатый запас японской брани, оценивая мастерство поваров.

Амико-сан посмотрела на мужа. Тадамаса за более чем двадцать пять лет совместной жизни никогда не слышал, чтобы жена ругалась, и теперь с предвкушением потирал руки, скрытые в широких рукавах кимоно.

Но она сумела сдержаться. Не произнеся вслух «Ёкусё», она дала всем понять это без слов.

— И поверь, Ли Ён, это слово на «Ё» было далеко не самым обидным из тех, что сотрясали стены замка Идзухара в те две недели, отсутствия твоей бабушки на личной кухне замка.

На лице Тадамасы отразилось искреннее разочарование. Его жёсткое, волевое лицо вытянулось, превратившись в маску «кислого цитруса», словно голова великана на миг стала гигантским судати — тем зелёным плодом, чей едкий сок добавляют в еду лишь по капле.

Вид обманутого в своих ожиданиях сурового самурая был столь нелепым, что даже Сайо впервые за много лет открыто проявила чувства: она тихо рассмеялась, смущённо прикрыв лицо веером и сама не понимая, что с ней происходит.

Пространство омотэя вновь заполнила та же атмосфера веселья, что несколько часов назад растворившись в кабинете Тадамасы, сейчас чудесным образом перенеслась в парадную каюту на борту госэны.

Когда тёплая аура окончательно впиталась в зеркальную гладь уруси, предварительно согретую лучами высоко поднявшегося осеннего утреннего, но всё ещё тёплого багряного солнца, светившего над Цусима Кайкё, хозяйка японского дома в Пусане продолжила:

— Твоя мать была женщиной редкой красоты и силы духа, — сказала Амико-сан и слегка опустила взгляд. — Но, когда дела её отца начали ухудшаться, он принял решение отправить дочь в Пусан — служить в составе дипломатической миссии, где она и встретила твоего отца.

Она неуловимым движением извлекла из широкого рукава своего кимоно небольшой сложенный листок. По виду он был точь-в-точь как тот, архивный, что Тадамаса ранее передал Ли Ёну.

— Твоя матушка мастерски владела кистью, — Амико-сан с загадочной улыбкой протянула бумагу молодому человеку. Всем было видно, что она едва сдерживается, чтобы не рассмеяться открыто, — но этот портрет она написала сама, в стиле... э-э... гига (карикатуры). Она любила шутить над самой собой.

Ли Ён с почтением принял листок и осторожно развернул его. С пожелтевшей рисовой бумаги на него смотрела... «сестра» Исикавы Гоэмона: шрам над бровью, по всей видимости, был лишь дерзкой художественной выдумкой матери, но всё остальное...

Рыжие, растрёпанные волосы, вздыбленные, как грива льва; безумный, азартный взгляд; хищная, вызывающая улыбка и занесённая для удара острая катана. Это было воплощение хаоса, а не изображение знатной дамы из клана Со.

Молодой человек растерянно развернул «портрет» матушки к Тадамасе и Амико-сан, а затем обвёл его, чтобы показать Сайо. На лице Ли Ёна отразилось полное смятение.

— Так... так на самом деле выглядела моя матушка?! — почти потерянно переспросил он.

В помещение омотэя мгновенно вернулось веселье, рассыпавшись звонкими колокольчиками смешинок. Ли Ён увидел, как женщины — Амико-сан, Сора-тян и даже служанка Сайо, сидевшая у двери: они одновременно, словно по команде, раскрыли свои веера-тэссэны.

Сейчас они напоминали стайку лукавых мышек, спрятавшихся под железными зонтиками-щитами: судя по тому, как мелко подрагивали их плечи, они отчаянно, но безуспешно пытались скрыть судорожный смех, будто тайком грызли что-то необычайно вкусное.

Тадамаса тоже был не в силах сдержать широкую, расползающуюся по лицу улыбку. Искренне стараясь не обидеть молодого человека, он продолжал дёргать свой предательски заевший веер.

В конце концов он перестал мучить упрямый механизм, оставив всякие попытки хоть как-то прикрыться, отчего ситуация стала выглядеть еще комичнее.

Отсмеявшись в очередной раз, Амико-сан выпрямила спину и, закрыв веер, мягко положила его на стол.

— Прости, Ли Ён-сан, — она вновь изящным движением нырнула в широкий рукав кимоно и извлекла другой листок. — Я лишь хотела показать тебе, что твоя мать умела смеяться над собой и над миром. Но вот какой она была на самом деле...

Она протянула молодому человеку новый лист. Ли Ён, в очередной раз поклонившись, на этот раз медленно начал разворачивать бумагу с некоторой долей настороженности, а полностью развернув, он... застыл.

В детстве он зачитывался японскими моногатари, и больше всего его восхищало «Сказание о принцессе Кагуя». Ли Ён почти не помнил лица матери — в редких снах оно всегда было затянуто дымкой или скрыто тенью. Но сейчас... С портрета на него смотрела та самая Лунная Дева, какой он её себе представлял. И это Девой, оказывается была его матушка.

Её искусная кисть лишь дважды коснулась бумаги, оставив холодные тонкие чёрточки — пронзительные узкие глаза. Затем рука мастера словно дрогнула, уронив густые капли туши: губы на лице матушки сложились в напряжённый бантик.

Длинные иссиня-чёрные волосы развевались на ветру; не сдержанные заколками-канзаши, они казались живым ночным небом, в котором запутались далёкие звёзды... Она словно летела в лунном сиянии, крепко сжимая катану, острие которой пронзало само небесное пространство.

Ли Ён развернул изображение матери к Тадамасе и Амико-сан. В его голосе, обычно ровном и уверенном, прозвучала детская неуверенность:

— Амико-сама... она ведь правда была похожа на Принцессу Кагуя?

Хозяйка Пусанского офиса тепло улыбнулась. Выдержав небольшую паузу, она мягко проговорила:

— Твоя матушка была по-настоящему красивой женщиной. С непростым... характером, но очень добрым сердцем.

Амико-сан потянулась, чтобы осторожно забрать портрет подруги из рук Ли Ёна, но вдруг почувствовала едва заметное, робкое сопротивление. В этот миг с Ли Ёном что-то произошло: ему показалось, что если он сейчас отпустит бумагу, то вновь потеряет её навсегда. Он невольно сжал пальцы, едва не смяв край рисовой бумаги, но встретив понимающий, почти материнский взгляд Амико-сан, он сумел взять себя в руки и уже твёрдым жестом вернул ей портрет.

Она благодарно улыбнулась и, взяв изображение Киёко, ещё раз посмотрела на единственную подругу из своего далёкого детства. На низком столике оставался лежать второй лист — карикатура на которой Киёко изобразила себя «сестрой Гоэмона». Хозяйка Вэгвана лукаво взглянула на молодого человека и, словно поддразнивая, спросила:

— И какое же изображение ты выбираешь?

В одной руке она держала портрет матери в стиле бидзин-га, где та была, по мнению молодого человека, в образе небесной Принцессой Кагуя, а взглядом Амико-сан указывала на столик, где скалилась озорная разбойница, сестра из Гоэмона — «гига».

— Это? — она качнула листком в руке. — Или... ту весёлую картинку?

Несмотря на крайнее волнение, Ли Ён не забыл о дипломатическом этикете и решительно указал на изображение матери в виде Лунной Принцессы Кагуя, которая держала в руках Амико-сан, но всё-таки не выдержал и, улыбнувшись взглянул на лист, оставшийся на столе.

Взяв портрет матери, Ли Ён ещё раз нежно взглянул на её изображение: оно слегка вздрогнуло. Искусно выведенные тушью изящные границы её лица и его черт начали размываться и молодой человек решил, что это было связано с застывшими в его глазах слезами.

Неожиданно уютную тишину каюты разорвал резкий, сухой стук в дверь и, не дожидаясь разрешения, створки с грохотом раздвинулись. В комнату стремительно вошёл один из самураев Тадамасы — высокий мужчина с суровым выражением лица. Он крепко сжимал правой рукой цуку катаны, но клинок оставался в ножнах — в его лице была видна напряжённость, но не переходящая границ дозволенного. Быстро приблизившись к хозяину Пусанского вэгвана, самурай что-то коротко шепнул ему на ухо.

Тадамаса попытался резко вскочить, но не смог удержать равновесия, то ли от того, что долго сидел в позе сэйдза, то ли от того, что излишне расслабился. Однако, ещё раз покачнувшись и удержав баланс, он, выпрямился и коротко скомандовал:

— Мы выходим на палубу.

Его взгляд был слегка мутным, он с трудом пытался сфокусироваться на жене и дочери и казалось, с трудом, но твёрдо проговорил, :

— Вы останетесь здесь, — добавил он, не терпящим возражением тоном. Его язык слегка заплетался.

Сайо, стоявшая возле двери с тревогой наблюдала за Тадамасой: тот стоял покачиваясь, дыхание сбивчивое. Сайо почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она быстро перевела взгляд на Амико-сан: хозяйка, большая любительница жасминового чая, выпила больше всех. Её взгляд обычно ясный и строгий, стал стеклянным, она едва заметно покачивалась в такт ударам волн о борт корабля.

Ли Ён поспешно спрятал портрет матери за пазуху, поместив его близко к сердцу. Он почувствовал, как изображение, всё ещё хранившее тепло его пальцев, согревает его душу.

— Идём, — бросил Тадамаса, его голос прозвучал тяжело, подобно скрежету металла о камень, затем бросив оценивающий взгляд на молодого посла он неуверенно показал на угол, в которой на катанакаке стояли катана и вакидзаси— ты можешь взять мечи из токонома.

Молодой человек быстро прошёл к токонома, аккуратно вытащил катану и вакидзаси и подошёл к хозяину японского дома в Пусане.

Тадамаса попытался решительно выйти из омотэя: обычно лёгкий в движениях, сейчас он двигался заметно тяжело. Высокий самурай, принёсший тревожную весть, попытался подставить плечо своему хозяину, но тот раздражённо оттолкнул его и, ворча, слишком резко раздвинул створки.

С каждым шагом поступь его становилась всё менее уверенной, однако он упрямо, как бы преодолевая сопротивление невидимой воды, с трудом проталкивал вперёд своё большое натренированное тело, грузно переставляя мускулистые ноги. Со стороны казалось, что он внезапно ощутил тяжесть собственного тела.

Когда створки за ними захлопнулись, в каюте воцарилась звенящая, мёртвая тишина. За тонкими стенами беспокойно кричали чайки. Несмотря на свежесть дня, багряное полуденное солнце своими кроваво-красными лучами истекало в воды Корейского пролива, окрашивая море в густой рубиновый цвет.

На миг Сора-тян вспомнила свои тревожные ощущения на палубе корабля и всё вокруг показалось ей непривычно неподвижным, словно пролив, залитый густым красным светом, на миг затаил дыхание.

В насупившей тишине она вдруг осознала: слуга, так неприлично близко сидевший у закрытых сёдзи, с новым чайником так и не вернулся...