Глава 26. Морской путь воспоминаний о прошлом

Тяжелые створки кабинета бесшумно закрылись за ними, растворяя волшебство момента и погружая семью Тадамасы и Ли Ёна в прохладу осеннего утра. Радостный настрой не исчез — он мягким свежим ветерком выплеснулся наружу, смешиваясь с соленым запахом моря.

Тадамаса уверенно шагал впереди. Его движения были быстрыми и энергичными, а тяжёлые шаги задавали темп: мысленно он уже прокладывал курс предстоящего плавания.

Следом шла Амико-сан. Её расшитые зори (туфли) едва касались камушков сада, но в походке чувствовалась непривычная легкость. Обитатели Пусанского вэгвана знали её как «стальную женщину», способную одним лишь движением глаз усмирить своего неистового мужа, но сегодня в ней было нечто иное.

Это мягкое свечение было столь несвойственно хозяйке японского квартала, что заставляло случайных свидетелей невольно, тайком, задерживать на ней взгляд.

Сора-тян шла чуть позади родителей, а следом за ней следовал Ли Ён. Молодой человек никак не мог отвести взгляда от её безупречной осанки и тонкой талии, перетянутой широким оби. Каждый её шаг, скованный плотным шёлком, казался ему верхом изящества.

Его взгляд скользнул выше и замер на её белоснежной шее, кажущейся особенно беззащитной. Затем он посмотрел на волосы, убранные в безупречную причёску. Традиционные канзаши — шпильки, украшенные крошечными цветами сакуры, словно оживали при каждом её шаге: их тонкие подвески едва слышно звенели и покачивались. Ли Ён, как зачарованный, следил за этим грациозным, едва уловимым танцем драгоценных лепестков.

Молодой человек вдруг осознал, насколько бесцеремонно и даже дерзко он разглядывает девушку. Смутившись, он резко отвёл взгляд, пытаясь сосредоточиться на ровных спинах впереди идущих господ Нагаи.

Однако не прошло и десяти шагов, как самообладание изменило ему: он не выдержал и вновь посмотрел на Сору-тян. Магия качающихся сакур в её волосах и изящный изгиб шеи оказались сильнее любых правил приличия.

Сегодня Сора-тян была облачена в нежно-розовое фурисодэ. На длинных, плавно качающихся рукавах — фури — Ли Ён узнал знакомый мотив: журавли, укрывшиеся в затенённых зарослях бамбука. Рисунок был выполнен так искусно, что при каждом движении девушки птицы словно оживали, осторожно выглядывая из-за шёлковых стеблей.

Ли Ён невольно вспомнил вчерашнее происшествие с заевшим тэссеном и улыбнулся. Этот вышитый журавль напомнил ему другого охотника: того, что вчера так хищно следил из тени сада за его новым знакомым — карпом с ярко-красным пятном танчо. Казалось, вчерашний миг застыл на ткани, продолжая свою безмолвную игру.

Изящные дзори Соры-тян легко скользили по идеально выложенной дорожке. Цвет их шёлковых ремешков был подобран точно в тон к оби, узор которого тонко перекликался с рисунком на кимоно.

Её образ, хоть и соответствовал высокому статусу дочери японского чиновника, оставался удивительно лёгким, словно она сама была частью этого утра, медленно расцветающего над морем.

Замыкала шествие Сайо — наставница молодой госпожи. Её наряд был подчёркнуто скромным: кимоно благородного серо-голубого оттенка мидзу-асаги на первый взгляд казалось простым, но глубокий блеск шёлка выдавал её высокий статус в доме Нагаи. Едва заметные узоры бамбуковых листьев — символ стойкости и преданности, словно оживали в складках ткани при каждом её шаге.

Рукава её кимоно были короче, чем у Соры-тян, как и подобало женщине её положения, но изящная вышивка вдоль воротника и плотный оби с едва различимым орнаментом журавлей намекали на её утончённый вкус. Сайо ступала бесшумно, словно сама была тенью бамбука, оберегающей покой своей воспитанницы

Её обычно спокойные, светло-серые лунные глаза казались улыбающимися, но за этим прищуром скрывался внимательный взгляд. Несмотря на недавнюю комическую сцену в кабинете, которая на миг сблизила семью Тадамасы с молодым послом, настороженность в глазах Сайо не исчезла.

Она заметила тот неподдельный восторг, с которым Ли Ён смотрел на её воспитанницу, и в ответ лишь едва заметно неодобрительно поджав губы, покачала головой. Для неё, хранительницы чести её юной воспитанницы, Соры-тян, этот взгляд был подобен искре в сухой траве.

Пусанский порт встретил их резкими криками камомэ (чаек), мерным гулом прибоя и терпким запахом соли. Моряки, оглашая воздух командами и скрипя снастями, завершали последние приготовления судов к переходу на остров.

На пирсе уже собралась группа японских чиновников, тех самых, что присутствовали в зале Тайсэйдзан в день прибытия посла. Заметив Тадамасу, они склонились в низком поклоне, но за этим жестом скрывалось живое любопытство. Чиновники то и дело бросали удивлённые взгляды на Ли Ёна: молодой посланник Чосона шёл в окружении японской семьи, совершенно один, без привычной пышной свиты и охраны.

Этот тихий шёпот и недоуменные переглядывания самураев лишь подчёркивали необычность момента — правила вековой дипломатической игры были нарушены, и никто не знал, что это значит и к чему это может привести.

Ли Ён, поравнявшись с Сорой-тян, вежливо поклонился:

— Хорошая погода для водного путешествия, не находите, Сора-сан?

Девушка не ответила словами, она лишь коснулась веером губ и склонилась в ответном поклоне. В её взгляде на миг блеснуло что-то живое: возможно, кроткая насмешка, а может быть искреннее одобрение его словам.

Амико-сан, оценив смелость молодого человека и уловив этот обмен взглядами, подошла ближе. Её голос прозвучал тихо, но Ли Ёну показалось, что в нём явственно слышалась плохо скрытая, почти материнская, лукавая насмешка:

— Ли Ён-сан, ты смотришь на мою дочь так жадно, будто голодный тигр из горного Чосона, завидевший добычу. Будь осторожнее, — она коротким, изящным жестом указала веером в сторону Сайо, — море не прощает тех, кто теряет бдительность, слишком долго любуясь берегом.

Она не дала молодому послу времени на оправдания или возражения. Лишь одарила его мимолётной, понимающей улыбкой и с грацией, которой позавидовала бы любая дама высшего общества страны Ямато, направилась вслед за мужем. Амико уходила, оставляя Ли Ёна один на один с его смущением и прохладным морским ветром.

Однако Ли Ёну было не до смущения. Он с холодным любопытством рассматривал госэну, величественно покачивающуюся на волнах.

Безусловно, судно внушало трепет: тёмное дерево корпуса блестело, как лакированная шкатулка, а золотые глаза резного дракона на носу высокомерно взирали на Тэхан Хэхёп, японцы называли этот пролив Цусима Кайкё, и взгляд их деревянного зверя словно пытался подчинить себе этот далёкий горизонт.

Для Ли Ёна этот блеск казался пустой угрозой: он знал, что море не верит золоту. Оно верит лишь дальнобойным пушкам и сухому пороху — истинным владыкам волн, о которых когда-то напомнил миру великий адмирал Ли.

Для обывателя это возможно, был венцом морского могущества, но Ли Ён, воспитанный на рассказах о подвигах тонджеса (адмирала) Ли Сун Сина, видел иное.

Его взгляд, привыкший к приземистым и неуязвимым очертаниям кобуксонов, скользил по слишком высокому борту японского судна.

«Красивая бутафория, — усмехнулся молодой корейский посол, — все эти надстройки были идеальной мишенью для пушек корейских кораблей, а платформы для арбалетов казались пережитком прошлого перед мощью пушек и пороха».

Весь этот блеск и позолота были лишь оправой для гордости Тадамасы, но в настоящем бою эта «плавучая крепость» превратилась бы в неповоротливую мишень.

Всё вокруг дышало парадной дисциплиной: сияющая палуба и идеально уложенные канаты лишь подчеркивали, что корабль создан для торжественных шествий, а не для сокрушительных штормов или яростных сражений

Ли Ён отметил, с какой точностью и слаженностью двигались матросы, одетые в одинаковые формы. Их движения были быстрыми, но не суетливыми, словно единый, чётко отлаженный механизм.

Он смотрел на вышколенных матросов Тадамасы и вспомнил рассказы старых корейцев, которые даже ненавидя японцев с неохотой отмечали, что эти люди не дрогнут перед лицом смерти, они бросятся в бой с криком, даже если палуба будет уходить у них из-под ног.

Тактика морского боя японских адмиралов была проста: сначала расстрелять корейских матросов из мушкетов (аркебузов), а затем, подойдя ближе, закидать палубу корейского корабля абардажными крюками, подтянув его вплотную и навязать ближний бой, применяя катаны. Техника ближнего боя на палубах у японцев была смертоносна.

Но Ли Сун Син не подпускал их близко — он расстреливал их высокие деревянные корпуса из тяжёлых пушек. Японские команды гибли тысячами, не имея возможности дотянуться до врага мечами. Они шли на таран и пытались бросить абордажные крючья даже тогда, когда их корабли уже уходили под воду. Это была безумная, пугающая храбрость, вызывавшая невольное уважение даже у корейцев.

Ли Ён понимал: эта ярость бессильна против холодного расчёта и мощи тяжёлых ядер. Храбрость японцев была подобна лезвию меча — острая, блестящая, но хрупкая перед сокрушительным ударом железного молота корейской артиллерии.

Из задумчивости молодого посла вывел громовой голос Тадамасы. Тот о чём-то громко переговаривался с капитаном, уверенно протягивая руку Амико-сан и помогая ей преодолеть крутой трап.

Каждое движение наставницы и воспитанницы было столь точным и грациозным, словно они уже не раз всходили по этому крутому трапу.

Ли Ён, наблюдая за проворством первым поднявшегося на палубу Тадамасы, ловкостью оказавшейся рядом с мужем Амико-сан и той слаженностью, с которой действовали Сора-тян со своей наставницей, отметил: в их согласованных движениях чувствовалась не только многолетняя привычка, но и та спокойная решимость, с которой семья Нагаи встречала любое испытание.

Ли Ён, ощущая на себе взгляды, стремительно взлетел по трапу, через мгновение оказавшись на палубе. Он, мысленно укорил себя за этот мальчишеский поступок, и, ступив на палубу, молодой посол постарался придать себе солидность соответствующую его статусу. Он потянулся было, чтобы поправить рукав ханбока, но вспомнив замечание наставника, что это выдает его смущение и сомнение незаметно сжал кулак под рукавом нарядного ханбока.

Оказавшись на деке он замер, прислушиваясь к новому для него чувству неустойчивости, покачивающегося на волнах корабля. Приёмный отец, стараясь уберечь его от лишних нападков из-за его японской внешности, растил Ли Ёна в тишине ханьянской резиденции, изучая карты течений Тэхан Хэхёп, годами изучая море лишь по туши на бумаге.

Теперь, чувствуя ногами живое движение палубы, он с какой-то непонятной радостью почувствовал далёкий отблеск памяти. Он застыл на миг, пытаясь что-то вспомнить. Но память опять поманив его, спрятала от него детские воспоминания.

Ли Ён не искал опоры. Он просто позволил себе стать частью этого движения, инстинктивно ловя баланс так, как учил его Ли Су Иль во время редких поездок к реке Ханган. Для Амико и Тадамасы он выглядел на удивление спокойным для человека, чей путь в открытое море только начинался

Молодой человек церемонно поклонился семье Тадамасы. Сора-тян стояла в стороне от родителей, задумчиво перебирая изящными пальчиками тэссен. Её наставница Сайо подошла к позвавшей её Амико-сан.

Ли Ён, улучив момент, слегка склонившись к молодой девушке тихо спросил:

— У вас такой задумчивый вид, — он отступил назад, — вас что-то тревожит.

Она ответила не сразу, её губы едва заметно дрогнули, она перевела взгляд на мачты корабля и заговорила о погоде:

— Сегодня морской ветерок такой свежий, — произнесла она задумчиво, её голос был спокоен, — но сегодняшнее море выглядит тревожно, — кончиком веера она указала на поверхность воды, по которой пробегали лёгкие волны, отражая лучи ярко-красного солнца.

— Уверен, ваш отец сделает всё возможное, чтобы наш переход на остров был безопасным, — ответил Ли Ён, стараясь поддерживая разговор.

Ли Ён перевёл взгляд на паруса, медленно расправляющиеся над ними, и с лёгкой сарказмом добавил:

— Этот корабль внушает доверие. Он словно создан не только для покорения морей, но и… сердец.

Сора-тян не уловила скрытую нотку сарказма в его словах: казалось, что она не услышала ответ молодого человека: она, вглядываясь в кроваво-красное море вновь погрузилась в беспокойные мысли.

Затем, словно очнувшись и, осознав, что Ли Ён видимо ждёт продолжение их беседы, в уголках её губ мелькнула лёгкая улыбка.

— А вам, Ли Ён-сан, кажется, что сердца можно покорить так же, как волны? — в её голосе прозвучал едва уловимый вызов.

Молодой посол на мгновение замешкался, словно проверяя границы дозволенного в этой словесной игре.

— Всё зависит от ветра, — наконец произнёс он, чуть склонив голову и указав взглядом на Сайо, которая получив указания Амико-сан, поклонилась инаправлялась к ним, — если ветер благоприятен… возможно всё.

Сора-тян прикрыла лицо веером, сдерживая лёгкий смешок, но её глаза весело сверкнули. Это был то самый, заевший вчера тэссэн. Сегодня, изображённые на нём журавли важно выходили из зарослей бамбука.

Она перевела взгляд на отца, скрывшегося за дверями омотэя, а затем снова посмотрела на Ли Ёна.

— Посмотрим, какой ветер будет сопутствовать нам сегодня, — произнесла она, чуть склонив голову, будто оценивая его ответ.

Ли Ён, прервав разговор с Сорой-тян, слегка поклонился девушке и её наставнице, и направился к Тадамасе. Подойдя ближе, он проследил за взглядом главы Пусанского вэгвана: тот напряжённо всматривался в безоблачный горизонт.

Перед ними раскинулась бескрайняя морская гладь, сверкающая в лучах утреннего солнца. Глубокая синева воды сливалась с небом, а редкие облака напоминали лёгкие белые мазки, нанесённые невидимой кистью мастера.

Вдали, на воображаемом полотне, художник нанёс крошечные зелёные пятна, разбросанные по бескрайней водной глади, словно изобразив едва заметные острова.

— Да, Тадамаса-сама, ваши монахи были правы: сегодня море спокойно. Надеюсь, мы достигнем Цусимы без происшествий.

— Ты прав, море сегодня спокойно и величественно, как наша страна Ямато, — важно ответил Тадамаса, кивнув. Он, казалось, остался доволен словами молодого посла.

Быстро взглянув на Ли Ёна, он что-то обдумал, а затем, как бы невзначай, спросил:

— Ли Ён… тебе когда-нибудь доводилось видеть морскую битву?

Этот неожиданный вопрос заставил молодого дипломата на мгновение задуматься. Тадамаса хмыкнул, уловив его замешательство, и уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. В глазах главы вэгвана вспыхнул азарт — тот самый огонёк, который всегда выдавал его тщеславие.

— Ну что ж, Ли Ён, — протянул он с вызовом, — возможно, тебе и не придётся долго ждать. На этих водах редко бывает спокойно… Кто знает, что принесёт нам море?

Тадамаса сделал широкий жест рукой, указывая на горизонт, словно приглашая Ли Ёна вообразить картину морской битвы.

— Раньше я частенько выходил в море для конвоирования судов, — не без гордости добавил он, — мне всегда нравилось...

Он вдруг осёкся, подбирая слова. В памяти всплыло вчерашнее предостережение жены: Амико просила не раскрывать лишнего, чтобы гость видел в нём не просто удалого воина, а мудрого правителя, чьё величие не нуждается в словах.

— Мне всегда нравилось море, — тон его изменился, стал суше и спокойнее, — потому что любой поход в этих водах сопряжён с риском встретить вако. А море, как известно, не терпит слабых.

Ли Ён внимательно слушал, он заметил, как капитан корабля, стоявший неподалёку, бросил на него быстрый, оценивающий взгляд, но тут же вернулся к своим обязанностям.

— Надеюсь, это знание так и останется для меня теорией, — ответил он сдержанно, позволяя себе лишь лёгкую улыбку, — ответил Ли Ён, позволяя себе лишь сдержанную улыбку, — я никогда не участвовал в настоящих сражениях… тем более морских, — в его голосе прозвучала лёгкая напряжённость.

Тадамаса расхохотался — громко и заразительно, будто одобряя его осторожность.

— Посмотрим, Ли Ён, посмотрим, — сказал он, поворачиваясь к жене, которая с интересом наблюдала за их беседой. — Амико, как ты думаешь, справится ли наш дипломат с вызовами, которые могут поджидать нас в этом плавании?

Амико-сан, изящно поправляя рукав своего кимоно, слегка наклонила голову и с лёгкой улыбкой ответила:

— Уверена, что Ли Ён проявит себя достойно, но, конечно, я надеюсь, что нам удастся избежать любых испытаний.

Второй корабль сопровождения — сэкибунэ — выглядел как истинное дитя эпохи Сэнгоку. Ли Ён скользнул взглядом по его приземистому корпусу, укреплённому тёмными металлическими полосами. Для японцев этот корабль был воплощением надёжности, но Ли Ён видел в нём лишь отчаянную попытку превратить сухопутную крепость в морскую.

Узкий и длинный, созданный для стремительного рывка и абордажного боя, сэкибунэ замер в ожидании приказа, грозно покачиваясь на волнах причала. На его бортах выстроились тяжёлые щиты с прорезями для аркебуз — японцы всё ещё верили, что исход битвы решают пули и стрелы.

Ли Ён отметил отсутствие тяжёлых пушечных портов; вместо них на палубе теснились воины в простых хаори, чьи хмурые лица и мозолистые руки выдавали мастеров ближнего боя.

На носу судна мерцали нефритовые глаза мифического зверя сятихоко (рыбы-тигра), но молодой человек знал: никакая резьба и никакая «безумная храбрость» экипажа не спасут этот борт, если в него попадёт корейский чугун. Этот корабль был рождён для яростных схваток на палубах, но в открытом море против воли адмирала Ли, он оставался лишь быстрой, но хрупкой щепкой.

Тадамаса дал команду капитану корабля госэна, который, в свою очередь, подал сигнал сопровождающему сэкибуну. Корабли медленно отшвартовались и начали движение в конце Часа Дракона.

Затем глава японского вэгвана пригласил спутников пройти в омотэя — парадную каюту в центральной надстройке корабля. Внутри всё было устроено с безупречным вкусом: пол устилали свежие татами, а за низким столом уже ждали места для беседы. Небольшие окна, затянутые тонкой бумагой, пропускали мягкий, рассеянный свет, создавая уютную атмосферу, столь необычную для военного судна в открытом море.

Тадамаса уверенно прошёл вперёд и опустился на татами во главе стола, спокойно сложив руки на коленях. За ним проследовала жена: со свойственной ей грацией опустилась по правую руку от мужа. Хозяин сделал приглашающий жест, предлагая гостю занять камидза — почётное место напротив. Ли Ён, сдержанно поклонившись, прошёл и сел, в нелюбимую, но уже привычную позу сэйдза, сохраняя безупречную осанку.

Лишь после того, как гость занял своё место, движение возобновилось: Сора-тян, уловив одобряющий взгляд отца, плавно опустилась по левую руку, сев чуть позади, в знак дочернего почтения. Сайо, безмолвная и внимательная, заняла место за спиной своей воспитанницы.

В омотэя воцарилась та торжественная тишина, которая всегда предшествует началу серьёзной беседы.

Амико-сан взглянула на Ли Ёна с лёгкой, и спокойно сказала.

— Ли Ён — начала она мягко, — если сидеть на татами тебе неудобно, не стесняйся и расположись так, как тебе удобнее или привычнее.

В её голосе не было ноток вчерашней коварности или язвительности. Напротив, он звучал по-домашнему тепло, а лёгкий наклон головы в сторону Ли Ёна выражал больше, чем могли сказать слова — искреннюю заботу и желание поддержать его.

Она чуть повернулась к Тадамасе и Соре-тян, чтобы убедиться, что её слова находят поддержку, и, заметив их кивки, вновь посмотрела на молодого посла:

— Здесь нет необходимости в лишних испытаниях. Мы ведь уже знаем, что ты достоен уважения.

Ли Ён оценил слова Амико-сан и ответил ей лёгким поклоном, но остался сидеть в позе сэйдза. Его взгляд скользнул по убранству омотэя, задерживаясь на деталях, которые он не успел заметить вначале.

Пространство очаровывало своей утончённой простотой. В углу комнаты, в нише токонома, висел строгий свиток с каллиграфией, а рядом с ним замерла миниатюрная керамическая фигурка журавля — точная копия тех птиц, что «прятались» в складках её веера и нежно-розового фурисодэ Соры-тян, словно этот священная птица охраняла её.

Лакированная поверхность стола отражала кроваво-красный свет солнца, проникавший сквозь тонкую бумагу окон. Ли Ён ощутил то, что японцы называли дзансин — странную двойственность: уютный покой комнаты должен был расслаблять, но незримое напряжение, неумолимо нарастающее между присутствующими, словно натянутая тетива, настраивало на серьёзный разговор.

На уруси — глубоком лаковом покрытии, создавающим зеркальную гладь стола, — перед каждым гостем замерли тяваны (чаши) на изящных подставках-чатаку. Тяжёлый чугунный тэцубин покоился на лакированном подносе.

Тонкая струйка пара, закручиваясь причудливыми кольцами, плавно поднималась от его носика, наполняя омотэя едва уловимым, горьковатым ароматом жасмина. Этот тонкий запах жасмина был слишком сладким для этих суровых вод, но его чуть горьковатый вкус напоминал о запретных портах Поднебесной и о том, что у Тадамасы есть друзья, о которых не знают даже в Эдо.

Ли Ён наблюдал за Сайо. Она бесшумно придвинулась к столу и, взяв тяжёлый чайник, принялась медленно разливать чай. Тонкая струя наполняла чаши почти беззвучно. Молодой посол удивился: как эта хрупкая девушка способна столь долго и неподвижно удерживать на весу тяжёлый чугун?

Сидя совсем близко, Ли Ён уловил лёгкий, едва заметный цветочный аромат, исходивший от самой Сайо. Он заметил, как еле заметно вздрагивают изящные ноздри наставницы: она, казалось, вовсе не замечала двусмысленности ситуации, полностью сосредоточившись на процессе и пытаясь насытиться волшебным запахом чая.

Молодой человек, окончательно смутившись, покраснел и, невольно отклонился назад, пытаясь вернуть себе ускользающее самообладание. Несмотря на данное самому себе слово не смотреть в сторону Соры-тян, он не выдержал и бросил на неё быстрый взгляд. Девушка, поймав его, тут же прикрылась веером, судя по всему, улыбаясь его смущению. И этот мимолётный жест отозвался в его сердце издевательски тихим звоном её канзаши, словно укоряя Ли Ёна за нестойкость данного самому себе обещания.

Когда наставница закончила, наполнив чашу, она тихо чуть пододвинула подставку с чашей и бесшумно передвинулась в сторону Тадамасы.

Ли Ён слегка поклонился и перевёл взгляд на главу Пусанского вэгвана: в лице и глазах молодого посла на мгновение мелькнула тень неуловимой, почти детской, беззащитности, но тут же исчезла, он быстро спрятал её за привычной сдержанностью. Сайо закончив разливать чай, тихо спряталась за спиной своей воспитанницы.

Ли Ён едва дождался этого момента, но пытаясь показать выдержку взял пиалу двумя руками: за дно одной рукой и обняв её другой. Он почувствовал как тепло от тонких фарфоровых стенок, проникает через руки, согревая его ледяные от волнения руки. Он медленно поставил чашку на подставку и, выдержав небольшую паузу, спокойным ровным голосом начал беседу:

— Тадамаса-сама, — он поклонился, — расскажите мне больше. Если вы действительно знали моего отца, я хочу понять, как это связано со мной.

Но вместо ожидаемого ответа от главы Пусанского офиса, на его вопрос ответила его жена. Она поставила свою чашку на низкий столик и ответила вместо мужа.

— Ли Ён, — мягко, почти по-матерински произнесла она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась искренняя забота, — сегодня ты можешь услышать столько нового, что… — она на мгновение замолчала, подбирая слова, — что в любой момент можешь остановить нас.

Она слегка склонила голову, словно пытаясь прочитать его реакцию, и продолжила:

— То, что ты узнаешь, может изменить твоё представление о своём происхождении, — в её голосе прозвучали едва уловимые нотки грусти. — Тадамаса-сама и я… — её взгляд на мгновение задержался на муже, потом слегка повернувшись она перевела его на дочь, которая, словно тень, притаилась возле отца.

Сора-тян молчала, лишь её тревожный, внимательный взгляд не отрывался от Ли Ёна.

— Мы хотим, чтобы знание о твоём прошлом стало для тебя шагом вперёд, а не ударом, который отбросит назад… или, хуже того, сломает, — тем же мягким голосом продолжила Амико-сан. — Ты говорил, что твоё японское происхождение не стало для тебя открытием, потому что ты сам проанализировал факты и события, происходившие в твоей жизни, и пришёл к этому выводу.

Она сделала короткую паузу, затем более твёрдо добавила:

— Но есть и другая сторона — скрытая, неизвестная тебе, которая может изменить многое.

Амико-сан заметила, как после её слов лицо молодого человека едва заметно напряглось.

— Однако помни: в сложившейся ситуации твоя нерешительность станет твоим худшим врагом.

Выдержав паузу, она чуть склонила голову и закончила с той же мягкостью:

— Мы поддержим любой твой путь, несмотря на вопросы, связанные с твоим происхождением… если только он будет взвешенным и продуманным.

Ли Ён слегка наклонил голову, сохраняя вежливое молчание, но его взгляд выдавал внутренний интерес и множество вопросов, которые он пока не решался задать.

— Помнишь твоё первое появление в зале «Тайсэйдзан»? — несколько смущаясь начал Тадамаса, сделав небольшой глоток жасминового чая и отставляя чашку в сторону; его жена тихо фыркнула, предусмотрительно медленно раскрыв свой веер. В этот момент глава Пусанского офиса вытащил какую-то карточку из складок широкого рукава кимоно. Сора-тян, сидевшая позади отца непонимающе смотрела то на эту карточку, то на Ли Ёна и уже, слегка прикусив губу она уже с сомнением посмотрела на отца.

— Меня смутил... эээ... твой шрам, — он начал деловито чертить ногтем своего указательного пальца на карточке, словно проводя по какой-то детали.

Наконец, он повернул карточку, показывая молодому человеку портрет какого-то странного, почти демонического существа.

На пожелтевшей бумаге был запечатлен человек в момент яростного триумфа. Огромная грива иссиня-черных волос вздымалась над головой, словно застывший взрыв. Лицо разбойника было искажено в гримасе «миэ»: один глаз яростно косил к переносице, а рот был изогнут в дерзкой, пугающей усмешке. Но самым заметным был шрам — жирная, рваная линия, которая на рисунке казалась не швом от раны, а росчерком молнии, рассекающим лицо надвое.

Ли Ён замер. Его длинные пальцы осторожно коснулись края карточки. Он перевел взгляд с выпученных глаз разбойника на невозмутимое лицо Тадамасы, затем снова на гравюру.

— Тадамаса-сама, вы... вы... правда так меня видели?.. — растерянно спросил молодой человек, беря в руку портрет какой-то демонической личности, озадаченно рассматривая гравюру.

Молодой корейский посол основательно изучал японский язык, японскую культуру... Но этот портрет он видел впервые. Он непроизвольно коснулся собственного шрама, кончиками пальцев проверяя, не превратился ли он в ту багровую отметину со свитка. Ли Ён пытался сопоставить свою сдержанность и элегантность корейского посла с этим воплощением хаоса и грубой силы.

— Я... я наверное польщен вашим сравнением с этим.. этим, — он не мог точно сформулировать, то, что он видел на гравюре, медленно произнес он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка иронии, смешанная с искренним недоумением. — Но, признаться, я всегда считал, что выражение моего лица несколько более... — он левой рукой обвёл своё лицо, перенеся тот же жест на гравюру, — эээ... миролюбиво. Неужели в тот день в «Тайсэйдзане» я выглядел так, будто готов сорвать двери с петель и потребовать голову диктатора?

Сора-тян, не выдержав, тихонько прыснула в кулак, а Амико-сан уже опустив веер, позволила шаловливым смешинкам рассыпаться по пространству омотэя. Она не уудержалась и повторила ту же фразу, которую в первый день встречи она сказала мужу, насчёт разбойника:

— И берегите дверь, господин! Говорят, тех, кто видит Гоэмона, ждёт казённый котёл, — заунывным голосом добавила она, театрально прикрыв глаза ладошками.

Тадамаса кашлянул, скрывая неловкость за новой порцией чая, и проворчал, не глядя на посла:

— В тот день, Ли Ён-доно, эээ... Что-то наверное, нашло на меня... — он мельком взглянул на вновь взорвавшуюся от смеха жену и, спрятавшуюся за свой веер дочь, — теперь я вижу, что Гоэмон... шрам на этой гравюре просто выглядит ну... не таким.

Тадамаса дождался, пока смех Амико-сан затихнет, и осторожно, почти бережно, забрал карточку с разбойником из рук Ли Ёна. Его лицо вдруг стало серьёзным, но при этом потеряв всякое выражение суровости: выражение его лица стало похожим на важную, но без привычного пафоса застывшую маску из театра Но.

— Гоэмон был лишь предлогом, Ли Ён-доно, — тихо произнёс он, и в комнате мгновенно стало тихо.

— Чтобы не пугать женщин... и себя самого.

Он снова полез в рукав и на этот раз выложил на стол не карточку, а небольшой сложенный листок, края которого были потерты от частого прикосновения. Когда он развернул его, смешинки в глазах Амико-сан мгновенно погасли. Она знала, что было изображено на этом листе.

— Я никогда не видел твоего отца, — глухо произнёс Тадамаса, разворачивая листок в сторону молодого человека.

Ли Ён взглянул на рисунок. На него смотрел человек в строгом тёмном кимоно. Никаких вздыбленных волос, никакой ярости — только холодная, ледяная уверенность в глазах и точно такой же наклон головы. И тот же самый шрам, проходящий через бровь, но здесь он выглядел не как отметина разбойника, а как шрам самурая, прошедшего через ад.

Твой отец, Масаюки Кобаяси, был японским дипломатом. Он курировал вопросы торговли Тёсэн… проще говоря, отслеживал поставки корейской дани, — начал Тадамаса и сделал паузу, вглядываясь в лицо молодого посла. Ли Ён слегка кивнул, показывая главе, что он услышал. Глава Пусанского вэгвана медленно слегка склонил голову в ответ и продолжил:

— С другой стороны, он, по причинам, о которых я скажу дальше, отлично разбирался в экономическом и политическом положении провинций Чосон... — Тадамаса сделал короткую паузу, — сёгун лично уважал его за ум и преданность... Но позже Иэнари Токугава отправил его в Чосон дипломатом при дворе корейского короля. Он выполнял свою миссию с честью и верностью, как подобает настоящему самураю. Масаюки был не просто слугой — он был мостом между двумя мирами.

Он выдержал паузу и, вновь взглянув на Ли Ёна, проговорил с нажимом:

— Однако твой отец допустил, с точки зрения как японского, так и корейского двора, непростительную ошибку…

Он метнул быстрый взгляд на Амико-сан, словно ища её молчаливого согласия, затем продолжил:

— Он женился на ичин но чи…

Тадамаса вновь бросил короткий взгляд в сторону жены. Амико-сан сидела идеально прямо и не удостоила его ни единым движением, но за её безупречным спокойствием чувствовалось, что она не одобряет сказанное.

Глава офиса тут же быстро поправился:

— То есть… на женщине, которая была наполовину японкой, наполовину кореянкой. Твою мать звали Киёко-сан. Её отцом был Масааки Со — японец, младший сын бывшего даймё, Масатоси Со. А мать… кореянка по имени Хва Рён.

Он сделал небольшую паузу, потом добавил чуть мягче:

— Она была красивая женщина с лёгким, добрым характером и, по рассказам.

Тадамаса коротко взглянул на жену, которая, казалась простила его за допущенную ранее ошибку и её взгляд смягчился, и она уже ласково смотрела на мужа. Он облегчённо выдохнул и закончил.— …Она очень любила готовить. Её ум и простота покорили сердце Масааки Со.

Ли Ён сдержанно кивнул, внешне оставаясь спокойным, но внутри всё переворачивалось. Каждое слово Тадамасы звучало, как удар меча, высекающий по кусочку его прошлого — давно забытого или тщательно скрытого.

Он сначала удивился, что Тадамаса начал объяснять ему, что «ичин но чи» это наполовину корейцы, а наполовину японцы, но вспомнив рассказ Амико-сан, что она провела год своего детства с подружкой, которая была наполовину кореянкой и наполовину японкой понял, что в семье Тадамасы это слово было, в некотором смысле табу.

Молодой посол знал отношение к «ичин но чи». В то время люди смешанного происхождения, тем, кто находились между мирами, но не принадлежали ни к одному из них полностью. В стране Ямато их часто воспринимали как чужаков, тех, кто нарушает чистоту крови, традиций, общества. Даже, если «ичин но чи» был наполовину японцем, этого никогда не было достаточно.

В Чосон же к ним относились с ещё большей подозрительностью, видя в них угрозу национальной идентичности и, подозревая их в шпионаже в польмато.

Для Ли Ёна эти мысли были особенно болезненны. Ещё вчера вечером, когда, менее чем за сутки назад, он впервые заподозрил своё истинное происхождение, японское, он почти обрадовался. В глубине души он лелеял радужные планы, в которых была Сора-тян…

Но теперь, после слов Тадамасы, всё перевернулось. Мать Ли Ёна оказалась наполовину кореянкой. Это меняло всё. Это ставило крест на любых отношениях с дочерью главы Пусанского офиса.

Он взглянул на Сору-тян «в последний раз» и в этом «прощальном» взгляде уже не было прежней нежности, только сдержанное, безмолвное сожаление и прощание. Про себя он всё решил:

«Никаких глупостей о любви. Ты не имеешь права разрушить судьбу этой девушки. Чувства и дипломатия несовместимы».

Он выпрямил спину и заставил себя думать о другом.

«Если моя кровь — это сплав двух враждующих народов, то кто же я?» — подумал он, ощущая, как в груди нарастает тяжесть.

Но уже сейчас он начинал смотреть на всё иначе. Он продолжая слушать Тадамасу, одновременно прислушивался к себе: медленно, шаг за шагом, вырабатывал то, что однажды станет его путём.

«А может, моя кровь — это не слабость… а мост? Возможность соединить два мира… не выбирая между ними?Значит, это просто эмоции мешали мне мыслить ясно?» — не без горечи подумал он.

Сора-тян сидела тихо, за мощной спиной отца, продолжая наблюдать за Ли Ёном из-под полуприкрытых век. Это не было прямым вызовов, скорее почти незаметное присутствие.

Она поймала странный взгляд, который молодой человек бросил на неё — отстранённый и глухой, словно он с ней мысленно прощался, раздавленный известием о собственном происхождении.

Слегка склонив голову и скрывшись за веером, Сора-тян едва заметно улыбнулась. А затем, вновь подняв взгляд, принялась буквально гипнотизировать молодого посла. В её глазах теперь читалась немая мольба, нежность и призыв посмотреть на неё. Она пыталась безмолвно поддержать его, не давая уйти в холодную пустоту долга.

Амико-сан, внимательно следившая за мимикой Ли Ёна, всё поняла без слов. Она на мгновение нахмурилась, уловив тоскливый взгляд, брошенный на её дочь, а затем перевела взгляд на Сору-тян и, увидев её выражение, чуть улыбнулась.

Не сказав ни слова, она просто продолжила рассказ, предоставив дочери право самой сделать свой выбор.

— Ли Ён, твоя мать была истинной японкой. Её звали Киёка Кобаяси, — начала она медленно, с мягкими паузами между словами, словно возвращаясь в давно минувшее. — Но несмотря на её происхождение и поразительное сходство с отцом, ей, как и твоему отцу, не простили сделанного ими выбора.

— Она была дочерью Со Масааки, младшего сына даймё, — продолжила Амико-сан, и голос её стал чуть теплее. — Когда-то он отвечал за морскую торговлю и обеспечивал безопасность миссий в Чосон, а её мать, кореянку по имени Хва Рён, я знала лично. Она обучала меня корейскому языку почти год, когда мы с моим отцом жили на Цусиме.

— Кстати, ты знаешь, что твоя бабушка, Ли Хва Рён, носила королевскую фамилию, — Амико-сан произнесла это с глубоким почтением. — В её жилах текла кровь династии Ли, и даже Со Масатоси, при всей своей ненависти к иноземцам, не мог не склонить голову перед её врождённым благородством... и мастерством приготовления еды.

Неожиданно она стремительно раскрыла свой тэссэн, полностью скрыв за ним лицо. Амико не выдержала: из-за веера донёсся тихий, а затем всё более явный смех. Она смеялась так искренне и мило, что лёд официальности мгновенно треснул.

Первым, не прикрывая лицо, широко улыбнулся Тадамаса, за ним Сора-тян спрятала лицо за своим веером, не в силах скрыть веселья. Молодой корейский посол, поражённый этой переменой, и уже не сетуя на странности прохождения дипломатической миссии, тоже не выдержал и широко улыбнулся, прикрываясь длинным рукавом ханбока, искренне поддерживая внезапный взрыв тепла.

Последней сдалась Сайо. Глядя со спины на хозяйку вэгвана, которая мелко дрожала в беззвучном смехе, наставница подумала, что сейчас та похожа на крошечную мышь, которая нашла кусочек самого вкусного сыра в мире и дрожит от волнения и безмерного удовольствия.

Отсмеявшись Амико-сан продолжила:

— Простите... Я вспомнила, как твоя бабушка Ли Ён, — указав кончиком веера на молодого человека, она волевым усилием подавила новую вспышку веселья и уже спокойным голосом продолжила, — так вот твоя бабушка настолько хорошо готовила, что, со временем, твой прадед с самого раннего утра ждал её стряпни и, когда ей пришлось уехать в Чосон на две недели, в связи с боленью матери. Как писала Киёко, — Амико-сан в последний раз подавила смех, — теперь на протяжение двух недель каждое утро замок Идзухара просыпался в ругательствах Со Масатоси, и уверениях, что не притронется к еде, «до тех пор пока эта бездельница не вернётся в замок». Он использовал весь свой весьма небогатый запас японской брани, оценивая мастерство поваров.

Амико-сан посмотрела на мужа. Тадамаса за более чем двадцать пять лет совместной жизни никогда не слышал, чтобы жена ругалась, и теперь с предвкушением потирал руки, скрытые в широких рукавах кимоно.

Но она сумела сдержаться. Не произнеся вслух «Ёкусё», она дала всем понять это без слов.

— И поверь, Ли Ён, это слово на «Ё» было далеко не самым обидным из тех, что сотрясали стены замка Идзухара в те две недели, отсутствия твоей бабушки на личной кухне замка.

На лице Тадамасы отразилось искреннее разочарование. Его жёсткое, волевое лицо вытянулось, превратившись в маску «кислого цитруса», словно голова великана на миг стала гигантским судати — тем зелёным плодом, чей едкий сок добавляют в еду лишь по капле.

Вид обманутого в своих ожиданиях сурового самурая был столь нелепым, что даже Сайо впервые за много лет открыто проявила чувства: она тихо рассмеялась, смущённо прикрыв лицо веером и сама не понимая, что с ней происходит.

Пространство омотэя вновь заполнила та же аура веселья, что несколько часов назад растворившись в кабинете Тадамасы, сейчас чудесным образом перенеслась в парадную каюту на борту госэны.

Когда тёплая атмосфера окончательно впиталась в зеркальную гладь уруси, уже согретую высоко поднявшимся утренним, но всё ещё багряным солнцем Цусима Кайкё, хозяйка японского дома в Пусане продолжила:

— Твоя мать была женщиной редкой красоты и силы духа, — сказала Амико-сан и слегка опустила взгляд. — Но, когда дела её отца начали ухудшаться, он принял решение отправить дочь в Пусан — служить в составе дипломатической миссии, где она и встретила твоего отца.

Амико-сан, вновь взглянула на мужа продолжила говорить тихим задумчивым голосом, словно в памяти возникали какие-то картинки из её далёких, детских воспоминаний:

— С детства твоя мать увлекалась тренировками с боккэнами и катанами. Я не знаю другой такой девочки, которая так владела катаной. Со стороны казалось, будто её рука была продолжением лезвия. Её движения были настолько точны и стремительны, что напоминали танец богини войны.

Амико-сан слегка вздохнула и, наклонив голову, тихо добавила:

— Без преувеличения, она была уникальна. И это не просто уважение… — она на мгновение замолчала, а затем добавила, чуть тише, словно открывая что-то сокровенное:

— Она вдохновляла, даже тех, кто ставил под сомнение её путь, её уважали даже те, кто не принимал участия женщин в боевых искусствах.

— Киёко Кобаяси была не только женщиной выдающейся красоты, но и несгибаемого характера. Она была настоящей опорой для твоего отца. Её дух был силён, как у истинного самурая.

Амико-сан на мгновение замолчала, вспоминая увиденные своими глазами истории, ставшие почти легендой. Когда она вновь заговорила, в её голосе звучал оттенок неподдельного восхищения:

— Киёка мастерски владела многими видами оружия, но её истинной любовью была катана. Она могла часами отрабатывать сложные удары, оттачивая движения до совершенства. Говорят, что даже немногие самураи не осмеливались бросить ей вызов — столь искусно она владела мечом.— Мне было очень интересно наблюдать, как ты увлечённо рассматриваешь катану, — сказала Амико-сан, её голос звучал мягко, но с лёгкой долей поддразнивания.

Ли Ён слегка грустно улыбнулся, чувствуя, как в её словах звучит не только шутка, но и искреннее внимание. И всё же мысль о Соре-тян продолжала ранить: теперь она казалась ему недостижимой, далёкой, как мечта, которую нельзя коснуться.

— Катана всегда привлекала меня, Амико-сама, — ответил он сдержанно, — это не просто оружие. Это символ силы, чести и.… истории. Каждый раз, глядя на неё, я думаю, какой путь она прошла, чью душу она защищала.

Тадамаса, который до этого молча наблюдал за беседой, усмехнулся.

— Говоришь как истинный японец. Интересно, у кого ты научился такому взгляду на вещи?

Глава Пусанского офиса слегка прищурился, изучающе глядя на молодого посла. В комнате на мгновение повисла тишина, будто они ждали, как он ответит.

— Может быть, это наследственное, Тадамаса-сама, — спокойно ответил Ли Ён, переведя взгляд на лежащую неподалёку катану, — возможно, я просто начинаю видеть то, что всегда было внутри меня.

Амико-сан одобрительно кивнула, её взгляд стал задумчивым.

— Ты говоришь, как настоящий самурай. И, возможно, в этом больше правды, чем ты пока осознаёшь.

Тадамаса тяжело вздохнул, его взгляд на мгновение остановился на Ли Ёне, как будто проверяя, готов ли молодой человек услышать правду.

— Сёгун Токугава отдалил твоего отца от двора. Он запретил любые коммуникации с японским двором, которые проходили через остров Цусима. Для Масаюки это было не просто изгнание, это был удар по чести и его имени, — Тадамаса, услышав слова жены, слегка кивнул.

— Но, — продолжил он, его голос стал строже, — этот шаг не избавил их от подозрений и давления. Быть наполовину кореянкой наполовину японкой, значит жить под пристальным взглядом всех, кто считает тебя чужаком. Сёгун не простил твоему отцу этот союз, но и не наказал его открыто. Цусима и Пусан стали для него компромиссом, своего рода изоляцией.

Ли Ён почувствовал, как внутри него зарождается странное ощущение: стало неуютно в груди, словно слова Тадамасы добавили к его прошлому новую тягостную ношу, от которой ему уже не удастся избавиться до конца жизни.

— Я помню, у Киёко был старший брат, — начала Амико-сан, и в её голосе прозвучала задумчивость.

Молодому послу показалось, что в её тоне появилось неожиданное тепло… или это только показалось? Он хотел бросить взгляд на Сору-тян, но сдержался и не не смог увидеть, как она, с лёгким удивлением посмотрела на мать.

— Именно он, — продолжила Амико-сан уже более сдержанно, — пробудил в ней страсть к катане. Его умение обращаться с боккэном, искусство фехтования… Мы с Киёко часто наблюдали за ним из укрытия, восхищаясь тем, как он ловко и грациозно двигался, словно исполняя смертоносный танец с мечом.

Амико-сан замолчала. В её глазах заиграли всполохи воспоминаний, возможно настолько ярких, что даже спустя столько лет они казались живыми и настоящими. На мгновение она задумалась, а затем продолжила тише:

— Какой-то самурай открыто оскорбил их родителей. Рэнтаро не выдержал и назвал его подлецом и трусом... Но даже это он сказал с той своей сдержанной горечью, без крика и брани. А затем, в честном поединке на катанах, тяжело ранил обидчика. Беда заключалась в том, что тот принадлежал к могущественному клану Симадзу, прибывшему в замок Идзухара для заключения важного торгового договора. Со Масатоси, тогдашний даймё, долгие годы готовил эту сделку, и поступок Рэнтаро поставил всё под удар.

Амико-сан замолчала, давая Ли Ёну осознать услышанное. Она взяла свой тэссэн, медленно провела пальцами по его складкам, но открывать не стала, вернув веер на столик.

— Рэнтаро поступил как истинный воин, защитив имя матери, — её голос стал почти шепотом. — Но он забыл, что на Цусиме золото порой весит больше, чем честь. Самурай из Сацумы был не просто хамом, он был «ключом» к богатым складам Симадзу. Тяжело ранив его, Рэнтаро ударил по кошельку даймё и Со Масатоси, разрываясь между негодованием и любовью к внуку, выбрал единственный путь: он спас его от казни, но спрятал в сиро-гоку, чтобы умилостивить Симадзу и не проливать кровь своего вассала. С тех пор Рэнтаро стал лишь тенью в подземельях замка.

Амико-сан замолчала. Её лицо оставалось неподвижной маской, но Ли Ён успел заметить, как на её глубокие чёрные глаза налетела тень былой боли. На лбу пролегли едва заметные горькие складки, а уголки губ дрогнули и опустились. На миг перед ним была не властная хозяйка вэгвана, а женщина, чьё сердце всё ещё хранило осколок старой печали.

— Тогда Киёко писала мне, что его, возможно, казнили… или заставили совершить сэппуку, что, по её мнению, было несправедливым решением.

Амико-сан замолчала, Ли Ён увидел, как неожиданно выражение её лица изменилось: небольшие складочки, по-хозяйски расположившиеся на её лбу недовольно расползлись, уступив место странной, какой-то непонятной для него сосредоточенности, словно в этот миг она коснулась чего-то приятного и давно забытого призрака памяти, который внезапно обрёл голос.

«Недавно… я слышала голос, так похожий на голос Рэнтаро. Я не видела лица того человека, но этот мягкий, спокойный тембр остался прежним. Время может неузнаваемо изменить черты, иссушить или наполнить тело, лишить волос их былой силы или выбелить их до прозрачности, но голос меняется куда реже. Быть может, я и не узнала бы его, встретив в толпе, но этот звук… он звучит из самой глубины существа, где время не имеет власти».

Она вновь взяла тэссэн с полированного стола и слегка постучала себя кончиком закрытого веера по губам, словно пряча мысли.

«Когда мы вернёмся в Пусан, мне нужно будет найти и лично поговорить с этим человеком. Если услышу голос, я точно узнаю его».

Потом она заговорила вслух:

— Незадолго до гибели твоей матери Киёко писала мне, что получила письмо от Рэнтаро. Она звала его вернуться в фамильный замок Идзухара клана Со.

Старый даймё был уже при смерти и его место собирался занять старший сын — Со Нагаёси, который никогда не был согласен с решением отца изгнать Рэнтаро, да ещё и скрыть это от его родителей — твоего деда, Масааки Со, и бабушки, кореянки Хва Рён. Им даже не сообщили, что их сын жив… Они ждали... Ждали… и дождались тишины.

Амико-сан на секунду замолчала, затем сказала тихо, почти шёпотом:

— После многих лет безвестия… и особенно — после убийства твоей матери и отца…Когда Масатоси Со отказался отвечать на какие-либо запросы о судьбе японского дипломата и их пропавшего маленького сына — твой дед и бабушка не выдержали. Они сочли это последним унижением, и, тогда… они совершили синдзю — двойное сэппуку.

Она сделала паузу, затем так же тихо добавила:

— Это был их немой протест — против несправедливости, против клана, против молчания.

Ли Ён застыл. Эти слова были как удар по сердцу. Он даже не знал о существовании деда и бабушки, а теперь, узнав, как они ушли из жизни, не мог дышать, но он не позволил эмоциям взять вверх над разумом, тем более при таком сложном и, явно, необычном дипломатическом визите.

Амико-сан внимательно наблюдала за молодым человеком. Он по своей молодости пока ещё не научился контролировать свои эмоции. Видя, как мрачнеет его лицо: невидящий взгляд застыл на уровни груди Тадамасы, руки, как ему казалось, он незаметно сжимались и разжимались в кулаки, под широкими и длинными рукавами ханбока.

Она мягко прервала его мрачные размышления:

— Твой прадед Со Масатоси не был монстром, Ли Ён, — Амико-сан горько усмехнулась, глядя на пустую чашку. — Он был рабом своего положения. Он обожал еду, которую готовила твоя бабушка, Ли Хва Рён, и разносил кухню в пух и прах, когда её не было рядом. Но когда пришло время платить по счетам Симадзу, он выбрал золото и покой Цусимы. Он спрятал Рэнтаро в сиро-гоку, надеясь обмануть судьбу, но Симадзу не играют в прятки. Они наняли «Крадущихся», и те нашли твоего дядю далеко за пределами наших островов. Со Масатоси закрыл глаза на убийство твоих родителей, купив этой тишиной временный мир, который пахнет кровью и полынью.

Его раздумья прервал громкий голос Тадамасы:

— Кто и за что убил твоих родителей, — продолжил Тадамаса, — я не знаю, но многие факты указывают на то, что все ниточки ведут на Цусиму. Возможно, — он задумчиво потёр рукой подбородок, делая паузу, словно обдумывая свои слова, — там ты сможешь узнать правду.

Тадамаса вопросительно посмотрел на Ли Ёна, словно хотел прочитать его мысли, затем перевёл взгляд на Амико-сан, ожидая её подтверждения или комментария.— Только один факт из твоего прошлого не складывается в цельную картину, — медленно начала Амико-сан, её голос был мягким, но в нём звучала нотка задумчивости. — Ли Су Иль, твой приёмный отец, наверняка знал твоего отца, — она слегка прищурилась, её взгляд стал сосредоточенным.— Я почти уверена, что он знал, кого усыновляет. Но как ему удалось скрывать это от тебя более двадцати лет? Как он смог не сказать ни слова о том, кто ты есть на самом деле?

Её слова повисли в воздухе, оставляя место для размышлений. Ли Ён впервые за всё время не смог сдержать эмоций — он едва заметно вздрогнул, услышав имя своего отца, Ли Су Иля.

В своих ночных размышлениях он не раз задавал себе этот вопрос: почему приёмный отец за двадцать пять лет так и не решился раскрыть ему тайну его прошлого?

Его пальцы на мгновение сжались, но он тут же заставил себя расслабиться, не позволяя тревоге проявиться наружу.

Все эти годы он уважал и ценил Ли Су Иля, который был для него настоящим наставником и примером. Но теперь, оглядываясь назад, он не мог избавиться от мысли, что их отношения, его воспитание и обучение могли быть частью какого-то тщательно спланированного замысла.— Амико-сама, что же мне делать? — поклонившись, почти растерянно спросил Ли Ён. В его голосе прозвучала почти детская уязвимость. — Судя по тому, что я сейчас услышал, я… как и моя мать — ичин но чи. Может быть, с немногим большим преобладанием японской крови… но я не уверен, что на Цусиме меня встретят так же радушно, как вы здесь, в Пусане.

Амико-сан прикрыла глаза на миг, затем открыла их и, не отводя взгляда, спокойно сказала:— Бывает, что человек, узнав истину о себе, начинает видеть в ней не свет, а тень. Особенно если он привык мыслить в категориях чистоты или принадлежности, но, может быть, стоит смотреть иначе.

Она сделала паузу, провела рукой по идеально гладким складкам кимоно, словно выравнивая собственные мысли:— В Ямато есть пословица: Mitame mo daiji — «Внешность тоже важна». Это не о нарядах, а о том, как человек входит в комнату, как несёт себя, как дарит другому своё присутствие.

Она позволила себе лёгкую улыбку и сказала почти с материнской мягкостью:— Бывает, что молодого человека принимают не за имя, а за то, что в нём отражает черты тех, кого уже уважали. В иных случаях, визит в Пусан мог бы остаться просто визитом. Но благодаря Киёко… кое-кто обрёл не только красоту лица, но и память рода.

Ли Ён, слушая её, невольно взглянул на Сору-тян — и тут же отвёл глаза. Амико-сан, не комментируя, уловила всё. В её глазах мелькнуло что-то почти весёлое, но она лишь тихо продолжила:— Быть посредником между двумя странами — не слабость. Иногда судьба сама выбирает посланника. И, если бы я оказалась на его месте… возможно, я увидела бы не изъян, а мост. Мост между Империей Ямато и Королевством Чосон.

Её голос был спокойным, чётко выговаривая слова, сделав паузу, она внимательно посмотрела Ли Ёну в лицо, на его руки, и, видимо удовлетворившись, продолжила:— Если бы я хорошо знала экономическую ситуацию Чосона и разбиралась в политике, понимая, кто на самом деле принимает окончательные решения по вопросу дани, то я могла бы применить свои знания о ресурсах и внутреннем устройстве провинций, чтобы, если потребуется, аргументировать необходимость временного отказа от повышения дани, но не как уступку, а как рациональный и стратегически грамотный шаг, предотвращающий народные волнения.

Она слегка наклонила голову.— Но мне, человеку, не имеющему чёткого понимания текущей политической, а главное — экономической ситуации, которая напрямую влияет на расстановку сил в моей второй, а может быть, и первой Родине, такая помощь была бы необходима. И я бы непременно обратилась за советом…

С этими словами она плавно склонилась в сторону мужа, а затем — чуть глубже — в сторону Ли Ёна, который тут же ответил таким же уважительным поклоном. Это был не просто жест вежливости, а признание, что он услышал подлинное предложение помощи — от самой влиятельной женщины, играющей немалую роль не только в экономике, но и политике в стране Ямато.

Молодой посол почувствовал вес сказанных ею слов. Женщина, стоявшая перед ним, была куда больше, чем просто хранительница очага. Через контроль над поставками она возвышала одни кланы и ослабляла другие, влияя на политический расклад внутри великой Империи Ямато.— Твой отец, Масаюки Кобаяси был истинным самураем, — заговорил Тадамаса, убедившись, что слова Амико-сан были услышаны. Его голос был низким и серьёзным. — Если бы он был жив, он бы гордился тобой… тем, кем ты стал.

Молодой посол ясно осознал, что теперь эти люди — Тадамаса, Амико-сан и, конечно же, Сора-тян — становятся частью его пути. И их поступки, советы, даже мысли будут отныне влиять не только на его судьбу, но, возможно, и на то, какой путь он примет — как свой собственный.— Благодарю вас, Амико-сама, — тихо произнёс Ли Ён. — Спасибо, что помогаете мне обрести свой путь мудрыми советами.

Он снова низко поклонился — сначала Тадамасе, затем посмотрел Амико-сан прямо в глаза и с ещё большим уважением поклонился лично ей.