Глава 25. Дорога обета перед небом

Когда Рэнтаро услышал, что Тадамаса распорядился выслать всю дипломатическую группу, включая его наставника Чун Су, обратно в Ханьян, он сперва не поверил своим ушам.

— Да что он творит?! — прошептал он, чувствуя, как и так редкие волосы под шапочкой сначала поседели, а потом встали дыбом, а шапочка слегка приподнялась, будто не выдержала напора его возмущения.

— Да что, чёрт возьми, вообще происходит с этой дурацкой «дипломатической» миссией?

С одной стороны, когда Ли Су Иль отправлял Ли Ёна в японский вэгван в Пусане, надеялся, что поездка в японскую среду, особенно вблизи места, связанного с его рождением, поможет вернуть ему утраченную память.

Почти двадцать лет прошло с той ночи… Ночи, которая перевернула всю жизнь маленького мальчика, отняв его память и, стерев его прошлую жизнь, словно своенравная карма, по какой-то известной только ей прихоти, переписала его будущее.

«Мы уже третий день находимся в Пусане на территории японского дома, но племянник так ни разу не вспомнил ни лиц своих настоящих родителей, ни даже своего имени, — он задумался, вспоминая рассказ племянника, задумчиво проверяя на остроту свой любимый нож дэба-бочо — массивный, тяжёлый для разделки рыбы, мяса: им одним ударом можно было разрубить любую даже самую толстую кость.

Рэнтаро убрал большой палец с лезвия. Сталь была холодной и острой, как камисори (японская опасная бритва камиюи — брадобрея). Одно неловкое движение, и такое лезвие рассекло бы кожу, не встретив ни малейшего сопротивления. Если племянник начал вспоминать лицо отца, значит, сама земля предков напоминает ему о его крови. И Рэнтаро, как один из бывших представителей рода Со, кто знает правду, должен стать его тенью и его защитой, выполнив клятву данную после смерти Киёко.

Он посмотрел на блеск дэба-бочо, вспомнив, как когда-то он крепко держал благородную катану, и та сталь тоже была холодной, когда он защищал честь сестры перед высокомерным псом из Симадзу. Тогда он потерял имя и дом, но сохранил душу, которая спасла его китайская старушка-лекарь по имени Бай Шэ.

Он отложил нож и вытащил свою старую катану. Взяв её крепко в руку, он закрыл глаза и сосредоточился. Затем молниеносно провёл иайдзюцу: быстро выхватил катану из сайо и нанёс сокрушительный удар. Воздух в комнате едва заметно свистнул, когда лезвие прочертило невидимую, смертоносную линию.

Рэнтаро усмехнулся: тело помнило эту вадза (упражнение), а катана вернулась в ножны с едва слышным щелчком, который прозвучал как точка в его сомнениях. Это было его единственное право на правду, и, если судьба привела его племянника к порогу памяти, Рэнтаро никому не позволит отобрать жизнь племянника, даже ценой собственной жизни.

— Хотя нет... После первого дня, мальчик рассказывал, что случайно вспомнил лицо отца, когда Тадамаса на вечерней встрече в своём кабинете спросил, помнит ли тот отца. И тогда племянник вспомнил: всплывший в его голове образ был очень похож на молодого человека, только выглядел немного старше».

Рэнтаро, понимал логику короля и советника, приёмного отца, он видел, что ситуация вокруг дани в последнее время сильно обострилась. Из Ямато приходили всё более завышенные требования к торговле дешёвыми корейскими товарами, особенно по древесине и железу, а местные чиновники только усугубляли положение. Это могло привести к бунтам, а значит, любая дипломатия требовала предельной осторожности. И всё-таки он выслал неопытного приёмного сына.

Эта поездка преследовала две цели: во-первых, помочь мальчику обрести утраченную память, а, во-вторых, уговорить японцев отсрочить поставку «дешёвых» корейских товаров и, по возможности объяснить невозможность увеличения объёмов торговли из-за истощения провинций и угрозы бунта.

Относительно первой цели, приёмный отец рассчитывал, что внешность юноши, так похожего на своего отца, Масаюки Кобаяси, может смягчить японскую сторону, а дорога на Цусиму — пробудить дремлющие воспоминания.

А вот что касается второй... Рэнтаро вспомнил, как Ли Су Иль и он сам с самого детства обучали Ли Ёна не только языкам и классическим текстам, но и искусству владения мечом. Эти уроки перемежались с наставлениями в делах политики и экономики провинций Чосон.

Ли Ён никогда не вёл переговоры самостоятельно, но неизменно присутствовал на них с малых лет. Поначалу ребёнку было трудно вникать в нудные взрослые беседы, однако Ли Су Иль вскоре заметил редкий дар своего приёмного сына — исключительную наблюдательность.

Следя за движениями сына на муё-джане — просторном открытом дворе для упражнений, где даже в полдень земля сохраняла прохладу, — Ли Су Иль отметил, что тот обладает тем, что японцы называют острым чувством ёми, а в Чосоне такие навыки часто связывали с физиогномикой Квансан (чтение по лицам).

Перед схваткой Ли Ён словно «читал» противника, предугадывая его намерения ещё до первого движения.

И тогда мудрый отец придумал игру: мальчик должен был по лицам и жестам разгадывать скрытые замыслы чиновников в тех провинциях, куда они прибывали с королевским указом.

Однако Ли Су Иль понимал: распознать эмоции корейцев с их природной живостью и экспрессией — совсем не то же самое, что прочесть японское «исидзуми» или холодное «татэмаэ». Японская сдержанность была подобна глухой стене, пробиться сквозь которую было почти невозможно.

Разве что... если речь не шла о ком-то вроде главы Пусанского вэгвана. Тадамаса был тем редким исключением, чья внутренняя мощь была настолько велика, что её невозможно было полностью скрыть за маской приличий.

Советник короля и он, Рэнтаро, возили мальчика с собой в поездки, и приёмный отец объяснял, почему дешёвые товары разрушают внутренний рынок и истощаю провинции.

Также, советник Короля надеялся, что приёмный сын, сможет объяснить Амико-сан, все особенности торговли с выбираемыми ими провинциями, но теперь, когда вся группа отправлена назад, а Ли Ён остаётся один…

Рэнтаро почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Волосы, а вернее их остатки, возмущённо зашевелились под тангоном — небольшой шапочкой из конского волоса. Некоторые из них пробивались сквозь плетение, словно арестанты, пытающиеся сбежать из тюрьмы. Шапочка плотно прилегала к голове, удерживая в порядке традиционный узел сангту.

Когда он снял её, волосы вновь зажили собственной жизнью — голова предательски зачесалась. Он несколько раз быстро провёл пальцами по вискам и макушке, успокаивая зуд, но в глубине души чувствовал: это беспокойство не унять простым жестом.

Взъерошенные волосы наконец улеглись и затаились, словно прислушиваясь к мыслям хозяина и, предчувствуя, что сейчас он придёт к важным и, возможно, опасным выводам.

— Неужели Тадамаса совсем сошёл с ума? — прошептал он, сжимая кулаки. — Как он мог оставить его здесь одного, без корейской охраны, и везти на Цусиму?

«Хотя… C Тадамасой всё ясно: его мир — это сёги, где он привык разменивать фигуры и сокрушать преграды в лоб. Он видит лишь на один ход вперёд, стремясь захватить чужую фигуру на доске, но не способен охватить взглядом всю доску.

Амико же играет в иную игру. Пока муж ищет ближайшую фигуру для удара, она действует по-другому, выстраивая сложный узор «мэ» в игре Го, создавая невидимые области влияния, которые невозможно разрушить. Она окружает противника не ради захвата фигуры, а ради обладания самим пространством. Против её стратегии Го прямолинейность Сёги бессильна.

Этот ход — работа Амико-сан. Она окружает Ли Ёна своими камнями, медленно и бесшумно отрезая его от защиты Чосона, словно в смертельной партии Го. Но зачем? Неужели она готова поставить на кон всё, понимая, что молодой посол даже не осознаёт, что его уже начали окружать?»

Внезапно Рэнтаро осенила догадка: он, хлопнув себя по поседевшей и частично утратившей волосы голове, быстро натянул шапочку, резко примяв вздохнувшие было свободно остатки волос и отправив их обратно в «тюрьму» под названием тангон.

«Возможно, она решила убрать корейцев из его ближайшего окружения, потому что даже двухдневное пребывание его племянника и сопровождающих, Джина Хо и Мина Чхоля, в японском вэгване показало им: к молодому послу здесь относятся… по-особенному».

Он прошёлся по комнате, почёсывая тангон — остатки волос благодарно нежились под его пальцами.

«А что будет, когда они прибудут на Цусиму? — продолжал рассуждать он, меряя шагами комнату. — Если с ним будут его корейцы-охранники, они увидят, что к их господину относятся как к своему, и тогда... — он закрыл глаза, мысленно представляя ужасные последствия. — Учитывая импульсивный характер представителей Чосон... — он вспомнил легко вспыхивающего Джин Хо, который сначала действует, а только потом думает. Он молодой, горячий… и слишком прямолинейный. Он вполне может спровоцировать резню, якобы защищая честь Чосон, которую никто и не думал задевать».

— Рэнтаро отплывает на Цусиму, — решительно прошептал он в пустое пространство комнаты.

Эти слова, сказанные самому себе, оборвали последние нити сомнений. Он чувствовал, как внутри крепнет холодная уверенность: решение было принято.

— Я дал клятву после ухода Киёко в мир духов, и никакие приказы не заставят меня нарушить этот обет.

Накануне, когда Ли Ён объявил об отъезде группы обратно в Ханьян, Рэнтаро лишь молча склонил голову. Он умел быть послушной тенью, когда того требовали приличия. Но следующий день принёс иное предчувствие.

На следующее утро, Рэнтаро наблюдал за племянником издали. Ли Ён стоял на крыльце, отдавая последние распоряжения Джин Хо. Внешне — само спокойствие, но наставник видел, как пальцы юноши то и дело нервно дотрагиваются до шёлка рукава, беспокойно дёргая. Этот мелкий, неосознанный жест выдавал его с головой: за маской уверенного посла скрывался мальчишка, которого ждал прыжок в неизвестность.

Когда пришло время прощаться, Ли Ён сделал то, чего Рэнтаро не ожидал. Отбросив холодный официальный этикет, он шагнул навстречу и первым склонился в глубоком, почтительном поклоне. А затем, прежде чем наставник успел ответить, юноша сократил дистанцию и крепко, до хруста, обнял его.

В этом коротком, судорожном жесте было всё: и страх перед встречей с Тадамасой, и неуверенность грядущей поездки на Цусиму, и крик мальчика о помощи, которого он знал с детства, который молодой посол никогда не позволил бы себе озвучить.

Выехав за ворота Пусанского вэгвана и отъехав на небольшое расстояние, Рэнтаро дал охранникам последние указания: передать письма Тадамасы и Ли Ёна советнику короля, господину Ли Су Илю, а раненого Гёна Мина сопроводить из Миряна в его родной дом — Санджу. Закончив с поручениями, он развернул коня и направился обратно к японскому подворью.

Вернувшись в корейский дом японской резиденции в Пусане, Рэнтаро оставил своего верного коня, быстро вошёл в здание, переоделся, собрал необходимые вещи: катану, которую он вчера вечером переделал в неказистую палку.

Он взял вок, который он всё время возил с собой после обучения поварскому искусству в Поднебесной, перекинул его через плечо, поправил лямку и решительно направился к пришвартованной сэкибунэ — боевому кораблю, готовящемуся сопровождать госэну на Цусиму.

Это был быстроходный хищник, чьей единственной задачей было оберегать неповоротливую госэну от любых угроз в неспокойных водах Цусима Кайкё (корейского пролива) по пути к острову.

Порт Пусана дышал солью, дёгтем и криками чаек. Рэнтаро шёл сквозь толпу грузчиков, стараясь не привлекать внимания, но его взгляд невольно отмечал каждую деталь: как натянуты канаты, сколько воинов на палубе сэкибунэ, и достаточно ли остро заточены их нагинаты. Он шёл медленно, заметно прихрамывая и опираясь на палку, в которой была спрятана его катана. Рэнтаро чувствовал, как приятно оттягивает плечо любимый вок — он висел за спиной, словно щит, защищающий от угроз сзади. В другой руке он нёс своё сокровище: большую сумку с набором поварских ножей и заветную коллекцию специй.

Подойдя к причалу, он, оперевшись на палку, встал рядом с сэкибунэ, готовящейся к утреннему отплытию, и наблюдал за суетой на борту. Его взгляд скользнул по группе корейцев-работников, которые, обливаясь потом под утренним солнцем, загружали на борт мешки с рисом и тяжёлые бочки с водой...

— Эй, ты! Куда прёшь? — грубо окликнул его один из самураев охраны, когда Рэнтаро оказался у самого трапа.

Он неуловимо изменился: теперь это был добродушный корейский старичок, стоявший слегка сутулившись под тяжестью вока, который, казалось, пригибал его к самой земле.

Положив тяжёлую сумку и подобострастно прижав руки к груди вместе с палкой, он смиренно заговорил:   

— Простите, господин... Я — повар. Был нанят сегодня утром молодым корейским послом для приготовления особых блюд, которые он очень любит, — Рэнтаро подавил короткий смешок и, заискивающе заглядывая в глаза окрикнувшему его самураю, беззащитно сощурил подслеповатые глазки. — Но, когда я пришёл на госэну, мне сказали, что на главном корабле мест нет.   

Выражение его лица стало печальным. Он грустно развёл руками, пряча их в широкие рукава ханбока: — Вот... и прислали меня сюда, помогать с провизией для конвоя, — он тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, как несправедлива к нему судьба.   

— В чём проблема? — услышал «кореец-старичок» сиплый властный голос.

К ним приближался грузный самурай с обветренным лицом и сильной одышкой. Он был одет в хитатарэ (поварское одеяние) с распущенными рукавами, тасуки (шнур) небрежно висел на плече.

На его голове важно сидела эбоси (чёрная шапочка), а за поясом, рядом с коротким мечом вакидзаси, висел массивный черпак.

«Хотё-яку — старший повар», — понял Рэнтаро и, не дожидаясь, когда тот подойдёт, низко поклонился.

Старший повар сэкибунэ окинул старичка оценивающим взглядом и в его глазах мелькнули искорки воспоминания.

— Ааа, я кажется, видел тебя на территории японского дома, — несмотря на освежающий ветерок, он обтёр лицо платком и с сипением продолжил, — ты вроде крутился на кухне или нет? — спросил он, хмурясь.

— Да, — обрадовался старичок–Рэнтаро. Старший повар его с кем-то спутал, но он решил не разрушать иллюзий. Он ещё раз низко поклонился, стараясь выглядеть как можно более безобидным. — Я хорошо готовлю корейские блюда...

Но старший повар не дал ему закончить. Он указал на сумку, требовательно ткнув в неё указательным пальцем, похожим на плотно забитую сундэ — кровяную колбасу.

— Что там? — просипел он, не сводя глаз с поношенной ткани.

Рэнтаро засуетился: он аккуратно положил палку и, сев на корточки поспешно попытался открыть сумку, быстро приговаривая и смешно коверкая японские слова на корейский лад:

— Здесь мои ножи, специи и по мелочи...

От «волнения» его пальцы не слушались, дрожали. Он нагнулся и зубами помог себе растянуть тугие подвязки, а затем вытащил большой увесистый свёрток.

— Разверни, — властно приказал старший повар.

Рэнтаро медленно начал разворачивать грубую серую ткань. Первой на свет показалась коллекция японских ножей. Они были аккуратно уложены: его любимый массивный и острый дэба-бочо, тонкий с прямым лезвием усуба и длинный, гибкий нож для сашими янаги-ба.

Следующий разворот корейские ножи: появился простой корейский нож — каль и ножницы для резки лапши, зелени и теста.

Последний — Цай Дао, китайский поварской топорик, нож «Гусиное перо», или Яньвэньдао, и, наконец, Пянь дао — «аристократ» среди китайских ножей. Он выглядел легче и тоньше обычного ножа. Им китайские мастера нарезали мясо так тонко, что через него можно было читать свитки.   

Несмотря на то, что Рэнтаро старался держать их в чистоте, сейчас они выглядели старыми и порядком изношенными — он заранее натёр рукояти жиром и сажей, чтобы скрыть их истинную ценность.   

Хотё-яку заинтересовал последний разворот — китайский набор. Он нагнулся, тяжело сопя, и протянул свои пальцы-колбаски к топорику. Осторожно проведя большим пальцем по кромке, он замер. В его глазах, заплывших жиром, внезапно вспыхнул профессиональный интерес.

— Зачем ты притащил топорик для дров на мою кухню? — просипел он, не оборачиваясь.

Рэнтаро вытащил его из кармана и, казалось его дрожащие до этого пальцы, крепко ухватили рукоятку топорика.

— О, господин, этот «топорик» в умелых руках превращает мясо в облака, а редьку — в тончайший шёлк, — Рэнтаро снова подобострастно поклонился, пряча улыбку. — В Яньчжоу говорят, что большой нож нужен для большой души... и очень тонкой работы. Хотите, я покажу, как он «рубит дрова»?

Он молниеносно провёл им в воздухе, подражая нарезке продукта в прозрачную лапшу. Старший повар оглянулся и выхватил из рук зазевавшегося молодого самурая недоеденную крупную грушу. Тот только открыл рот, чтобы возмутиться, но, встретившись взглядом с хотё-яку, притих.

— На, — насмешливо произнёс старший повар и кинул фрукт Рэнтаро. — Покажи своё мастерство, старик.

Рэнтаро, не ловя грушу, прямо в воздухе неуловимым движением Цай Дао превратил бывшую грушу в сверкающее пятно. Послышался не стук, а тихий свист и шелест. Через миг на ладони Рэнтаро лежала не груша, а тончайшая, прозрачная лента, закрученная в причудливый цветок. Сок даже не успел стечь по лезвию.   

По пирсу прошелестел восхищённый вздох. Все, кто присутствовал на пристани и видел это представление, изумлённо вытаращились на старика. Один глазастый матрос так свесился с борта, пытаясь разглядеть цветок поближе, что чуть не упал — друзья вовремя поймали его за хакаму.   

— Это подарок госпожи из страны Мин, — зачастил Рэнтаро, кланяясь так низко, что коснулся лбом своих согнутых коленей. Он вновь превратился в кроткого и суетливого старика-корейца, — Я служил у неё на кухне много лет, а на прощание она сказала: «Бери, Чун Су, эти ножи накормят тебя, когда ноги перестанут бегать». Вот и кормят... господин...

— Сендан ва футуба ёри канбашии! — сипло воскликнул старший повар. — Да, старик, воистину, настоящий талант виден всегда, и он не тускнеет со временем.

Он на мгновение задумался, глядя на то место, где только что рассёк воздух клинок, затем медленно перевёл взгляд на «корейца», который снова выглядел безобидным и сутулым.

— Пожалуй, на сэкибунэ нужны такие люди... Ладно, «китайский кореец», заноси свои железки.

Старичок-Рэнтаро радостно засуетился и начал сворачивать свёрток, укладывая его обратно в сумку. Он затянул узел и уже поднял с земли палку, как вдруг вновь услышал сиплый властный голос хотё-яку:

— Будешь нас баловать корейскими деликатесами. Закажи, если нужно что-то специальное для корейской кухни, — он повернулся к окружавшим его матросам и добавил, — но, если что — за борт.

Он хохотнул, оборачиваясь к матросам, и повернулся к Рэнтаро спиной, показывая, что разговор окончен и тот нанят. Рэнтаро улыбаясь и подслеповато щурясь кивал.

Кряхтя поднявшись на борт, Рэнтаро увидел племянника, стоящего на борту госэну рядом с Сорой-тян.

Багряное солнце поднялось над горизонтом, окрашивая волны в тревожный, кроваво-красный цвет. Тени отступали, и в проснувшийся город ворвался шум улиц: многоголосье людей и неумолимая сила наступающего дня.

Рэнтаро долго смотрел на госэну, тающую в утренней дымке. Величественный корабль, увозивший его племянника, уже превращался в крошечную точку между небом и водой. Его собственное сэкибунэ всё ещё стояло у причала, ожидая приказа к отплытию, и Рэнтаро почувствовал, как под кожей зарождается смутная тревога.

Ветер с моря принёс запах соли и далёкой свободы, коснулся лица и стих, словно напоминая: путь Рэнтаро тоже предрешён. Его долг — быть этой невидимой стражей, даже если сердце жаждет иного. Жизнь, подобно этому утру, была прекрасна в своей быстротечности, и её истинный вкус открывался лишь в твёрдости принятого им решения.