Глава 23. Перед шагом судьбы

Ли Ён уверенно направился к покоям, где его ожидала группа. Уже издалека он заметил Чун Су – своего неизменного помощника, стоявшего у входа, увидев приближение молодого посла. Он мгновенно выпрямился и склонился в почтительном поклоне, приветствуя своего господина.

Чун Су молча раздвинул двери, плавным жестом приглашая войти. Ли Ён слегка кивнул и переступил порог помещения, отведённого для корейской делегации. Тепло от жаровни мягко окутывало комнату, запах древесного угля смешивался с лёгким ароматом сушёных трав.

Остановившись у входа, он обвёл взглядом своих спутников. Каждый из них был для него больше, чем просто член делегации – каждый внёс вклад в его жизнь, обучая, поддерживая или просто оставаясь рядом в важные моменты. При его появлении Чжин Хо и Мин Чхоль встали, отложив свои занятия, и поклонились.

Ли Ён задержал взгляд на Чун Су. Возраст постепенно менял его черты: лицо стало чуть мягче, а скулы – менее резкими. Тёмные волосы заметно поседели и поредели, но это не ухудшило его облик – напротив, в сочетании с редкой, аккуратной и уже тоже поседевшей растительностью на лице он выглядел мужественнее, спокойнее, чем прежде

В его крепкой, чуть ниже Ли Ёна фигуре всё так же ощущались надёжность и внутренняя сила – та самая, которую Ли Ён знал с детства и всегда воспринимал как несокрушимую опору.

Чун Су был не просто помощником и наставником, он был для него фактически приёмным отцом. Он обучил его всему: от строгой, точной каллиграфии до искусства владения боккэном, где сила и умение становились единым целым.

Разница в возрасте между ними составляла больше двадцати лет, но это никогда не было для них преградой. Когда Ли Ён вырос, Чун Су, некогда называвший его «маленьким господином», оказался значительно ниже своего воспитанника.

Тем не менее, наставник всегда оставался идеальным спарринг-партнёром: его техника, доведённая почти до совершенства, как во владении японской катаной, так и корейским мечом «до», неизменно восхищала Ли Ёна.

Их поединки были больше, чем просто тренировки, поскольку в них не было места снисхождению. Чун Су никогда не уступал нарочно, даже когда Ли Ён был ещё ребёнком, вынуждая воспитанника расти и совершенствоваться, преодолевая пределы своих возможностей.

«Он всегда был моей опорой, той самой тихой силой, что удерживала меня в равновесии, – подумал Ли Ён, вспоминая, как Чун Су сопровождал его и в первых боях, и в переговорах. Он был рядом всегда, но не как слуга, а как часть семьи».

Его взгляд скользнул по Чжин Хо и Мин Чхолю – двум воинам, чьи характеры были как день и ночь. Первый был дерзким, шумным, всегда готовым к авантюре, а второй – молчаливым, сосредоточенным, словно якорь, удерживающим своего импульсивного друга – Чжин Хо.

«Они всегда дополняли друг друга, – подумал Ли Ён, глядя на своих охранников: каждый из них был для меня больше, чем просто слуга или защитник – они стали частью моего пути, частью моей жизни».

Не хватало только Гён Мина – весёлого, неугомонного болтуна, чья энергия словно оживляла всю группу. Его всегда называли тем, кто «движется быстрее ветра». Любое поручение он выполнял с поразительной скоростью, но при этом аккуратно и внимательно.

По дороге в Пусан, когда они ехали из Санджу в Мирян, на их отряд напала банда ронинов. В тот вечер группа въехала в лес… Ли Ён был в этом лесу впервые, но было какое-то непонятное ощущение, что он здесь уже бывал. Что-то в этом лесу заставило перехватить его дыхание.

Внезапное нападение ронинов… В хаосе боя стрела пробила юноше левую руку, и он потерял слишком много крови.

— Кобаяси?! – прошептал умирающий ронин, отмахиваясь от молодого человека, как от призрака. Этот шёпот полный суеверного ужаса до сих пор звучал в ушах, оставляя за собой тянущий, неразрешённый вопрос.

Гён Мин остался в Миряне после ранения. Ли Ён сжал кулаки, вспоминая, как смотрел в полуприкрытые глаза Гён Мина, думая, что, возможно, больше никогда не услышит его задорного голоса.

«Он выживет, –твёрдо сказал себе Ли Ён. – Он должен выжить!».

Ли Ён ещё раз окинул взглядом свою небольшую, но надёжную группу, замечая мельчайшие детали: напряжённые плечи одного, чуть нахмуренные брови другого. Все терпеливо ждали, что он скажет.

Он понимал – сейчас он должен говорить уверенно, чтобы ни на миг не поколебать их веру в него.

«Как они воспримут мой приказ?» – мелькнуло в голове, но он тут же прервал эту мысль, словно она могла пошатнуть его решимость. «Соберись!» – Приказал он себе, выровнял дыхание и выпрямился.

Он выдержал короткую паузу, словно давая своим мыслям окончательно оформиться в чёткие слова, затем негромко, но твёрдо произнёс:

— Садитесь! – Его голос был ровным, но в нём звучала та бескомпромиссная нотка, которая не терпела возражений.

Члены группы обменялись быстрыми взглядами, но подчинились его приказу и аккуратно опустились на свои места.

Ли Ён остался стоять. Он сцепил руки за спиной и медленно прошёлся по комнате, не отрывая взгляда от своих спутников.

— Мы находимся в решающий момент нашей миссии, – начал он спокойным, но властным тоном. – Завтра я отплываю на Цусиму, а вам приказываю отправиться в Сеул. Я доверяю каждому из вас и рассчитываю, что мои указания будут выполнены точно и без возражений.

Джин Хо едва заметно нахмурился, но никто не осмелился заговорить. Чун Су, стоявший ближе всех, напряжённо замер, словно предчувствуя что-то неладное.

— Я останусь здесь один, – продолжил Ли Ён, его голос прозвучал жёстко, не оставляя места для возражений, – это необходимо и есть вопросы, которые я должен решить лично. Тишина в комнате сделалась почти осязаемой.

Чун Су первым осмелился её нарушить, слегка подавшись вперёд:

— Господин секретарь, а что с охраной? Вы не можете…

Ли Ён поднял руку, мягким, но решительным жестом прерывая его слова: — Я уже всё решил.

Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась стальная уверенность.

— Верность и долг требуют от меня этого.

Члены группы переглянулись. В их глазах читались тревога и беспокойство, но никто не посмел возразить воле их господина: в этой дипломатической миссии он был их единственным начальником и ни у кого даже не пришло в голову ослушаться его приказ. Напротив, в их молчаливых кивках Ли Ён видел непоколебимую преданность.

Он понял, что они подчинятся, даже если не разделяют его решения.

— Я подготовлю личные письма королю и его советнику. Завтра Чун Су передаст их вам вместе со всеми дипломатическими документами.

Ли Ён задумчиво посмотрел на Джина Хо и Мин Чхоля, затем, тоном, не терпящим возражений, произнёс:

— А теперь – отдыхайте.

Он сделал короткую паузу и добавил негромко, но твёрдо:

— Завтра нас всех ждёт долгий путь.

Джин Хо и Мин Чхоль поклонились в знак уважения. Как истинные воины, они привыкли подчиняться без лишних слов. Они вышли бесшумно, словно тени, растворяясь в полумраке коридора и оставляя своего господина наедине с наставником.

Как только дверь закрылась, Чун Су шагнул вперёд. На людях он всегда соблюдал дистанцию, обращаясь к ученику на «Вы», но здесь, в отсутствии подчинённых молодого посла, его голос зазвучал иначе: теплее, но тревожнее.

— Ли Ён... Ты уверен, что поступаешь правильно? – тихо спросил он, отбросив официальный тон. – Ты отсылаешь верных людей и остаёшься без защиты в самом сердце чужой стороны.

Ли Ён выдержал паузу. Он видел страх в глазах Чун Су и не хотел причинять ему боль, но решение уже было принято.

— Я понимаю ваши опасения, наставник, – мягко ответил он. – Но в нынешней игре возвращение группы в Сеул – это будет единственный верный ход. Я уже дал слово Тадамасе. Он сам вместе с Амико-сан будут сопровождать меня на Цусиму. Если я хочу, чтобы они доверяли мне, я должен показать, что доверяю им.

Наставник медленно кивнул, но не в знак согласия, а просто как человек, принявший, что услышал ответ.

Их взгляды встретились на мгновение и в этой тихой, наполненной доверием тишине Ли Ён почувствовал, как груз на его плечах стал чуть легче. Даже в самые сложные моменты Чун Су был рядом и Ли Ён был уверен, что с ним он никогда не потеряет равновесия.

Ли Ён повернулся к письменному столу.

— Наставник, пожалуйста приготовьте всё к завтрашнему дню, – негромко, но отчётливо произнёс он. – Письма, документы – всё должно быть в идеальном порядке.

— Будет сделано, господин, – слегка кивнул головой Чун Су, он знал, что сам Ли Ён полночи будет писать письмо своему отцу и объяснения королю, чтобы осторожно и учтиво-витиевато объяснить приезд его маленькой группы в Сеул и, главное, обосновать своё решение остаться одному и даже поплыть на Цусиму без верных ему людей.

Ли Ён подошёл к низкому столику, где горела лампа, и на мгновение замер, наблюдая за ровным, спокойным пламенем. Его мысли метались, словно ветер среди бамбука, но лицо оставалось бесстрастным. Значит завтра начнётся новый этап.

Он посмотрел в темноту за окном. Вдалеке слышался едва уловимый плеск волн.

— Хорошо, – наконец проговорил он, отворачиваясь и вновь бросив взгляд на дверь, — вам нужно заехать в Мирян. Думаю, Гён Мин уже поправился... Верните его в Санджу, пусть будет рядом с домом. Ветер родных мест – лучшее лекарство, а когда восстановится, он сам вернётся в Сеул.

Ли Ён сделал долгую паузу, взвешивая каждое слово. Он не поднимал глаз, внимательно изучая белые узоры на тхэсахе (обуви) наставника, и осторожно произнёс:

— Если бы кто-то из нашей группы оказался связан с японцами… или... например, если бы в чьих-то жилах текла японская кровь, как бы ты поступил?

Чун Су вздрогнул. В его душу ледяным клинком вошёл страх.

«Неужели Амико узнала меня после стольких лет? – он едва заметно качнул головой, отгоняя пугающую мысль. – Нет, я был осторожен. Я годами избегал её взгляда. И в этот приезд я почти не покидал Корейского дома, а Тадамаса никогда не видел меня в лицо. Я рискнул, лишь сопровождая Ли Ёна на первую встречу, надеясь, что её там не будет... И, к счастью, небеса уберегли меня тогда».

Он поднял глаза на Ли Ёна и внезапно понял: вопрос ученика совсем не о нём. Чун Су внимательно вгляделся в лицо молодого человека. Ему показалось, что за эти два дня густой туман, окутывавший память юноши более двадцати лет, наконец рассеялся.

«Он увидел свою истинную тень, – мелькнуло в голове наставника. – Понял, чья кровь на самом деле течёт под складками его ханбока. Мальчик сложил подсказки судьбы и увидел в них свою новую родину. И этой новой родиной для него стала страна Ямато».

Когда он наконец заговорил, голос прозвучал, как всегда, тихо, но жёстко, без лишних эмоций:

— Если бы это оказалось правдой… – Чун Су на мгновение прикрыл глаза. В этой короткой паузе, казалось скрылась вся его жизнь: годы на Цусиме, лицо младшей сестры Киёко и клятва, данная самому себе после её убийства – защищать племянника ценой собственной жизни.

— Я бы судил не по крови, господин. Кровь – это лишь наследство, полученное нами без нашего на то согласия. Судить нужно по помыслам и делам.

Он подошёл ближе и взял воспитанника за руку, слегка сжав его запястье. Голос наставника стал ещё тише, но каждое слово он выговаривал чётко:

— Если бы такой человек очернил вашу честь или предал Чосон… я бы устранил его так тихо, что даже память о нём развеялась бы над морем. Но запомните мои слова, Ли Ён-сан: часто те, в ком течёт «чужая» кровь, становятся самыми яростными защитниками этого берега.

Чун Су на мгновение задержал взгляд на лице юноши, и в этом взоре на долю секунды промелькнула нежность, которую он не имел права показывать.

— Потому что они знают: верность – это не то, что дано от рождения. Это ежедневный выбор. Тот, кому пришлось выбрать Чосон благодаря своей крови, стоит выше всех конфуцианских добродетелей. Это и есть истинная, чистая вера.

Ли Ён, внимательно слушая наставника, уже поднял на него взгляд. Он заметил какое-то знакомое для него выражение, которое промелькнуло в глазах Чун Су: он всегда смотрел на него именно так, после изнуряющих тренировок с боккэнами.

Молодой человек принял его взгляд за понимание и одновременно сожаление за ту ношу, что выпала на плечи его воспитанника. Ли Ён сделал короткую паузу, затем, слегка поклонившись и, глядя Чун Су прямо в глаза, едва промолвил:

— Наставник, благодарю вас за ваши слова. Вы всегда видели во мне больше, чем даже мой отец. Ваши слова всегда были для меня словно дэн буль (маяком) в бушующем море. Теперь, благодаря вам, я знаю, что мой путь – это мой выбор и обещаю вам, что этот берег не пожалеет о нём, – устало произнёс Ли Ён, опуская взгляд на свою руки, на которой покоилась рука наставника. Он низко поклонился и произнёс, – Пожалуйста, отдохните с товарищами. Сегодня у нас у всех был тяжёлый день, а завтра... – молодой человек непроизвольно зевнул, быстро прикрыл рот рукой, день будет не менее лёгким.

Чун Су молча поклонился, задержавшись на мгновение. Казалось, он хотел что-то добавить, но, взглянув на Ли Ёна, передумал. Его воспитанник уже вторые сутки находился под нарастающим давлением – переговоры с Тадамасой и его мудрой, но коварной женой, Амико-сан, вымотали его за эти два дня. Чун Су понимал это и он, не сказав ни слова, развернулся и вышел, оставив господина наедине с его мыслями.

Тишина, наступившая после его ухода, показалась молодому человеку освобождающей и даже, успокаивающей после такого насыщенного событиями дня.

Ли Ён сидел в пустых просторных покоях и в его голове эхом звучали слова Тадамасы и Амико-сан. Их решение отправить его группу обратно в Сеул сейчас, в свете собранной и логически выстроенной информации о его происхождении выглядело логичным: они хотели обезопасить его, молодого корейского посла и убрать опасность, которую представляли его же собственные люди для него самого.

Но теперь, когда он осознал истинную природу своей крови, всё обретало новый смысл.

«Король Чосона и мой отец знали...» – подумал он. Неожиданно, ворвавшийся порыв холодного ветра распахнул створку и задул пламя андона (лампы). Холодный лунный свет осветил письменный стол, словно подтверждая циничные мысли короля и его приёмного отца.

В этот миг тёплый мягкий свет покоев, сменился мертвенно-бледным серебром луны, превращая уютные покои в сёгибан – холодную шахматную доску.

Молодой человек поднялся и прошёл к окну, аккуратно задвинув сёдзи (створки) окна. Он на мгновение замер, не зная, стоит ли возвращать свет – призрачного сияния луны вполне хватало для размышлений и ему необходимо было выспаться перед завтрашним днём.

Он уже практически вышел в соседнее помещение, являвшееся спальней, но дойдя до порога, молодой посол вспомнил о необходимости написать письма отцу и королю вновь развернулся. Вздохнув, молодой посол направился к столу.

В кабинете было достаточно светло от лунного света. Ли Ён взял в руки изящную лампу и, выдвинув тодай – маленькую тарелочку, из андона, убедился, что рапсового масла было достаточно.

Молодой человек вытащил хиути-бако – набор для зажигания из основания лампы. Достав стальное кресало и кремень, он быстро и резко несколько раз ударил ими друг о друга. Искры посыпались на трут и он осторожно раздул робкий зарождающийся огонёк, восстановив тёплый, живой свет лампы, который мягко разлился, вытесняя холодный лунный свет.

Он сел за стол и, обмакнув кисть, замер над бумагой, продолжая размышлять:

«Король и мой приёмный отец знали, кто я на самом деле, и послали меня, совершенно неопытного в дипломатических делах, в качестве фухё (пешки), оставив меня одного на этом сёгибан (шахматной доске), в разыгрываемой ими партии сёги. Они надеялись, что пешка будет либо многократно использована, либо в нужный момент превратить его в токина – золотого генерала, но также намеревались бесстыдно его использовать.

Его пальцы слегка дрогнули, пока он медленно выдыхал, пытаясь унять странную смесь горечи и решимости. Ответа не было.

Лампа, украшенная изящной резьбой в виде переплетающихся ветвей сакуры, разливала вокруг себя густое золотистое свечение. Этот мягкий свет словно заключал Ли Ёна в плотный, тёплый кокон, защищая его от ночного холода. В этой зыбкой дымке ему внезапно почудился призрачный образ Соры-тян: её воздушное кимоно-фурисодэ медленно плыло сквозь тени засыпающего сада, как облако, коснувшееся земли.

Ли Ён резко встряхнул головой, прогоняя наваждение. Он нарочно расположился на самом краю роскошного кресла, идеально выпрямив спину, словно натянутую струну – эта подчёркнуто неудобная поза была его единственным соратником в борьбе со сном и сладкими грёзами.

Он аккуратно придвинул андон ближе: в золотистом круге света, выхваченном из темноты, лежал чистый лист бумаги – приятно холодящий, желтоватый и слегка неровный, как шахматное поле ещё не начатой партии сёги.

Молодой посол на мгновение замер, глядя на чистое пространство бумаги. Ему предстояло заполнить её словами, которые могли стать началом либо его триумфа, либо его поражения.

Он понимал: как только кисть коснётся этой неровной поверхности, ход партии изменится навсегда. Пешка либо начнёт своё превращение в золотого генерала, либо исчезнет, так и не реализовавшись в большой игре между страной Ямато и королевством Чосон. И пути назад уже не будет.

Ли Ён взял в руки кисть для туши и начал медленно, осторожно растирать её о камень сузури – тушечницу, вслушиваясь в едва различимый шёпот трения. Этот монотонный звук помогал ему сосредоточиться.

Набрав на кончик кисти густую, иссиня-чёрную тушь, он замер. Он слегка повернул кисть – капля едва не сорвалась на бумагу, и тогда он наконец вывел первый иероглиф своего послания.

Лёгкий скрип кисти по бумаге звучал размеренно и неторопливо, давая молодому послу время спрятать за обтекаемыми формулировками необходимость отправиться на Цусиму без корейской охраны и объяснить приезд его группы в Сеул.

Он оторвал кончик кисти от пахнущей канифолью бумаги и подумал:

«Сейчас всё зависит от меня. Но что, если моя правда станет тем, что разрушит меня самого?»

Ли Ён отложил кисть и на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь к тишине. За стенами японского квартала город медленно погружался в Час Свиньи (около девяти часов вечера). Глубокий сон уже начал окутывать ночной Пусан.

В японском квартале Пусанского вэгвана гасли последние огни, и только холодная луна продолжала бесстрастно украшивать инеем черепичные крыши и серебрить тёмную гладь залива.

Ветер, ещё недавно ворвавшийся в его тёплые покои, теперь немного успокоился. Он лишь лениво перебирал листву в саду, принося приглушённые удары колотушек ночного дозора – их мерный ритм отсчитывал первые часы этой долгой ночи.

Море, скрытое густым туманом, тяжело и мерно вздыхало у причалов, а лёгкие волны накатывая на берег, словно баюкали корабли, которым завтра предстояло нести молодого человека навстречу неизведанному.

Город затихал, не подозревая, что в тишине этой комнаты только что были сделаны первые ходы в партии, исход которой не смог бы предсказать даже самый опытный мастер сёги.

И всё же теперь Ли Ён был уже не один: ему казалось, что он заручился тихой и надёжной поддержкой Соры-тян, чей образ, подобно мягкому свету его лампы, согревал его в эту холодную ночь.