Глава 24. Перед отплытием: утро перемен

Эпиграф в форме японского стихотворения:

(笑) Снова снилась мать

Ранен, может быть, сын, а

Образ грусти вдруг

В фарс превращается

Беседа – смех Кицунэ?

...

Утром Ли Ён проснулся рано – в самом начале Часа Кролика (около 5 утра). Первые лучи солнца уже пробивались сквозь тонкую бумагу сёдзи, заливая покои мягким золотистым светом. В воздухе ещё дрожала ночная прохлада, а за окном едва слышно шелестела листва под порывами утреннего ветра.

Этой ночью море в его сне было чёрным, словно нерадивый художник случайно опрокинул тушечницу. Вдали, на палубе корабля, над палубной надстройкой большого корабля, он увидел силуэт женщины. Её лицо, как и всегда в его снах, было окутано густым туманом. Ли Ён никогда не видел её черт, но сердцем знал – это его мать.

Её образ дрожал на палубе судна, объятого холодным огнём. Тонкая рука указывала за горизонт, где из марева рождались тени с обнажёнными клинками.

Внезапно очертания её туманного облика свились в кольца, повторяя изгибы белой змеи. Видение начало таять, распадаясь на мириады блестящих чешуек. Они кружились, как снежинки, исчезая прежде, чем коснуться палубы.

И в ту же секунду Ли Ён почувствовал ледяное дыхание у самого плеча и услышал шёпот: «Берегись...»

Ли Ён резко сел на татами. Сначала его невидящий взгляд застыл в пустоте, но через мгновение он стремительно обернулся, словно надеясь увидеть ту, что только что шептала ему во сне. Матушка снилась ему нечасто, но каждый раз тогда, когда его жизни угрожала опасность.

...

Первый необычный детский сон Ли Ёна

Ли Ён вспомнил, как в детстве, накануне одного происшествия, матушка уже приходила к нему с предупреждением. Это случилось вскоре после того, как приёмный отец, уступив долгим уговорам, вручил ему драгоценный дар – японскую катану.

Этот клинок когда-то преподнесли советнику короля Чосон в знак мира во время одного из посольских визитов. В отличие от грубого боевого оружия, этот меч никогда не знал крови, но его сталь была не менее острой и коварной.

Маленький Ли Ён был настолько очарован холодным блеском «настоящей катаны», что, едва обнажив клинок, он провёл пальцами по лезвию…

Именно тогда наставник Чун Су впервые преподал ему суровые правила обращения с оружием Ямато. Поклонившись Ли Су Илю, он испросил дозволения вмешаться. Советник согласно кивнул, внимательно наблюдая за уроком:

«Он учит его тому, чему не успел обучить родной отец», – подумал Ли Су Иль, едва заметно улыбнувшись и огладив аккуратно подстриженную бороду.

— Возможно, эти уроки когда-нибудь спасут тебе жизнь, – пророчески произнёс Чун Су. Перехватив руку ученика, он вложил в его пальцы лоскут тонкого шёлка.

— Касаться лезвия непокрытой рукой – значит оскорбить хозяина меча. Ты не видишь этого сейчас, но сталь запомнит твой след, и со временем металл начнёт слабеть и портиться.

Чун Су уверенно взял клинок за цуку – рукоять.

— Непокрытой кожей можно касаться лишь её. Затем медленно вытягиваешь клинок вверх и чуть вперед...

Наставник замер в торжественной позе, демонстрируя, как следует осматривать оружие.

— Этим жестом ты показываешь хозяину меча, что в твоём сердце нет злых намерений.

Чун Су прищурился и, взяв Ли Ёна за плечо, мягко притянул мальчика к себе и чуть присел, чтобы их глаза оказались вровень со стальной гладью.

— Смотри... видишь, как играют линии хамона? В этом узоре закалки – вся жизнь кузнеца.

В отражении безупречной стали Ли Ён впервые увидел себя – серьёзного, напуганного, но... странно созвучного этому холодному блеску.

Наставник приблизил катану к их лицам, соблюдая почтительное расстояние. Взглядом он указал воспитаннику на линию закалки, похожую на сложный узор из ниэ и ниои – крошечных сверкающих кристаллов, которые в тёплом свете ламп переливались вдоль меча, словно рассыпанная звёздная пыль.

Аси, или «ножки», тонкими штрихами сбегали от основной линии к лезвию, напоминая застывшие капли дождя. Особенно наставник выделил кикусуй:

— Видишь, как на стали расцвела хризантема? – он указал на «цветки», словно плывущие по лезвию. Мальчик, затаив дыхание, переводил восторженный взгляд с Чун Су на меч и обратно.

— А это, – наставник привлёк внимание юного ученика к едва заметной черте, – нидзю-ба, или «двойная тень». Она рождается в огне, когда сталь не может решить, какой ей быть. Так и человек: иногда он вынужден нести в себе две истины, и только от его твёрдости зависит, не сломается ли он в бою.

Ли Ён тогда не понял слов наставника, а стоящий в стороне Ли Су Иль лишь едва заметно покачал головой –то ли одобряя, то ли осуждая суровую мудрость Чун Су.

— У каждого мастера свой тайный метод, – продолжил наставник, указывая на хамон. – Ты сможешь прочесть об этом сам, – он кивнул на стену со свитками, а затем улыбнулся, бережно передав клинок Ли Ёну.

— Это подарочная катана, – заметив лёгкую тень разочарования в глазах мальчика, он добавил.

— Но помни: несмотря на изящество, это не игрушка, а настоящее оружие.

Мальчик был так взволнован, что склонился перед отцом и наставником в поклонах гораздо более глубоких, чем требовал этикет, горячо благодаря за подарок и оказанное доверие.

По семейному уговору клинок хранился в кабинете Ли Су Иля. Отец отвёл для него особое место, водрузив на изящную подставку-катанакаке прямо под строгими взглядами предков, взиравших с потемневших портретов.

Маленькому Ли Ёну казалось, что суровые лики осуждают своего потомка за безрассудство: их нерадивый наследник не только приютил чужака, но и потакает его опасным интересам.

Весь тот день мальчик прожил в лихорадочном предвкушении. Ли Ён до глубокой ночи штудировал японские манускрипты, так что наставнику пришлось несколько раз делать ему замечания. В конце концов Чун Су молча отобрал у него свитки.

— Ты просто сожжёшь дом, – проворчал он, забирая тайный фонарик, с которым мальчик укрылся под одеялом, – а твои глаза превратятся в мутные озёра ещё до того, как ты наденешь шляпу и воинский пояс. Ты ведь не хочешь выглядеть немощным геомга (мечником)?

Мальчик не стал спорить: потерять зоркость и прослыть слабым мечником ему явно не хотелось, так себе будущее и, поэтому он безропотно вернул и рукописи, и фонарь, погрузившись в темноту.

Однако, наступившая ночь принесла первый странный сон-предупреждение. В нём он стоял, сжимая обнажённый клинок, с которого на землю медленно и тяжело падали алые капли крови.

В испуге Ли Ён принялся осматривать себя, ища рану, но внезапно почувствовал на себе чей-то взгляд. В углу тренировочной площадки, едва касаясь земли, парил воздушный образ матери.

В руках она сжимала катану, указывая её острием куда-то за спину сына. Ли Ён почувствовал, как видение начинает таять, буквально исчезая в воздухе полным напряжения. Он стремительно обернулся, чтобы увидеть опасность – и в этот миг проснулся. Что было позади него, он так и не смог увидеть.

На следующий день, вопреки тревожному сну, он не нашёл в себе сил сопротивляться искушению. Едва дождавшись, когда приёмный отец уедет во дворец, а наставник скроется за воротами, мальчик прокрался в кабинет Ли Су Иля.

Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, ладошки вспотели: мальчик постоянно вытирал их о паджи (штаны), пытаясь уменьшить волнение, приближаясь к стойке-катанакаке.

В тот миг всё померкло: и ночные кошмары, и осознание вины. Ли Ёну отчаянно хотелось одного – вновь ощутить тяжесть заветного клинка. Не понимая, что им движет, он низко поклонился катане, прошептав едва слышные извинения, и осторожно, почти благоговейно, снял её с подставки.

Выйдя из кабинета, он радостно побежал на тренировочную площадку, созывая своих маленьких друзей: Джина Хо, Мина Чхоля и Гёна Мина. Дети прибежали и заинтересованно собрались рядом с молодым господином, во все глаза глядя на запретное сокровище в его руках.

Ли Ён, помня вчерашние уроки, осторожно вытащил катану. Ощутив её неожиданную тяжесть, он вытянул руку с клинком вперёд, неосознанно повторяя движения наставника. Его маленькие друзья не понимали смысла этого жеста, а он и не пытался объяснять.

В этот миг по ладони, сжимающей рукоять, пробежало странное ощущение, словно холодная сталь вдруг поделилась с ним своей скрытой силой. Мальчик посмотрел на меч непонимающе. Чун Су говорил, что это подарочная катана, которая не знала ни радости побед, ни горечи поражений, и всё же она почему-то отозвалась на его прикосновение.   

Уже увереннее Ли Ён сделал несколько резких движений, описав клинком широкую дугу. Мин Чхоль, зачарованный блеском, неосознанно шагнул вперёд и внезапно тишину прорезал его сдавленный вскрик: всегда сдержанный Мин Чхоль опустился на колени, прижимая ладонь к окровавленной руке.

Катана со звоном выпала из ослабевших пальцев мальчика. Он бросился к товарищу, а в голове оглушительным набатом загремело: «Дан-дан-дан-дан!» — надрывные, частые удары колокола хая-ганэ, пробуждая в памяти забытое эхо сна-предупреждения...

...

Внизу царила тишина, словно дом ещё не успел проснуться. Где-то вдалеке доносилось размеренное ржание лошадей и мягкое цоканье копыт по каменному двору. Сквозь приоткрытые ставни слышались негромкие разговоры на корейском языке – слуги, похоже, занимались утренними приготовлениями, переговариваясь между собой.

Ли Ён вышел на крыльцо и ненадолго замер, вдыхая свежий, чистый утренний воздух. Над головой простиралось светлое небо, ещё полное предрассветной прозрачности, а где-то в саду тихо щебетали птицы, приветствуя новый день.

— Когда вы будете готовы к выезду? – спросил Ли Ён у Чжин Хо.

— Надеюсь, через час, к концу Часа Кролика (около 7 утра) всё будет готово, – с поклоном ответил Чжин Хо.

— Хорошо, – кивнул Ли Ён. Его голос был ровным, но мысленно он уже готовился к встрече с Тадамасой. – Продолжайте готовиться и пусть всё пройдёт без осложнений.

Чжин Хо ещё раз поклонился, затем развернувшись, быстро зашагал в сторону конюшни, чтобы проверить последние приготовления.

Ли Ён обернулся и заметил, как из-за угла, двигаясь с привычной ловкостью, словно молчаливая тень, появился Чун Су. Наставник почтительно поклонился, ожидая распоряжений, но Ли Ён лишь слегка поклонился в ответ, приветствуя Чун Су, но ничего не сказав, остался стоять на крыльце, сложив руки за спиной.

Он наблюдал, как люди спешно готовились к отправлению: лошади нетерпеливо переминались с ноги на ногу, конюхи закрепляли упряжки, слуги торопливо загружали последние вещи в повозки. Вся эта привычная картина действовала успокаивающе, но в сердце Ли Ёна витало предчувствие перемен.   

«Наступает Час Дракона...» — подумал он, взглянув на небо. Солнце поднялось выше, и длинные утренние тени начали постепенно таять.

Час Дракона — семь утра — окончательно разбудил мир: гул улиц и голоса людей нарастали, вплетаясь в бескрайнюю силу грядущего дня.

— Основное начнётся именно в этот час, — тихо проговорил он и направился в дом, чтобы подготовиться к аудиенции.

Когда первые тени утра укоротились, Ли Ён, проводив свою группу, уже стоял перед кабинетом главы Пусанского офиса. Встреча была назначена на самое начало часа, и теперь, за мгновение до входа, молодой посол мысленно перебирал сложные вопросы, которые хотел задать в этой непростой беседе.

Он постучал и, услышав разрешение войти, раздвинул тяжёлые сёдзи, и, пересекая порог кабинета, вошёл. Ли Ён, войдя, почтительно поклонился, он не видел лица главы Пусанского офиса, только его напряжённую спину и едва заметное колебание плеч, словно каждое слово внутри требовало усилия, чтобы быть произнесённым.

Тадамаса стоял у подставки с отцовскими доспехами и мечом. Он, как всегда, внимательно и с трепетом рассматривал их, но сегодня в его взгляде не было привычной горечи. Его лоб прорезали глубокие складки, а губы беззвучно шевелились: он в тысячный раз прокручивал в голове историю, которую они вчера, на основании имеющегося письма додумали вместе с женой.

Нет не просто додумали, а по крупицам, отдельным фактам из их прошлой жизни восстановили в единую картину. Старший брат Мотонобу был игроком, о чём знал и отец. Разговор с отцом по поводу долгов и оставления фамильных реликвий был? Да, был. Отец не желал, чтобы старший брат продал бы его доспехи и мечи в семью, которая никаким образом не был бы связан с его прошлыми боями и победами. Это тоже было. Не было только письма, подтверждающего последнюю волю отца.

Однако, со вчерашнего дня история появления доспехов в этом кабинете предстала перед ним совсем в ином свете. Тадамаса горько усмехнулся своим мыслям. Долгие годы неверие окружающих, и даже тихие сомнения любимой жены, подтачивали его собственную память.

Он почти привык считать свои оправдания бредом, а саму ссылку в Пусан — позорным наказанием за проступок, которого не совершал. Но теперь, когда призрачное письмо обрело реальность благодаря «старушке-информатору» жены, внедрённую в ближайшее окружение старшего брата, до блеска начищенные фамильные доспехи и мечи на подставке больше уже не казались немым укором. Теперь семейные реликвии стали победными знамёнами грядущего очищения его имени.

Глава Пусанского офиса медленно обернулся. Его широкая фигура заслонила утренний свет, пробивающийся сквозь окно. Он посмотрел на посла сначала рассеянным, как бы отсутствующим взглядом, затем слегка встряхнул головой, будто возвращаясь из собственных мыслей в предстоящий разговор с молодым послом, слегка кивнул, приветствуя раннего гостя.

— Проходи, Ли Ён-сан, — произнёс он властно, но без резкости. — Садись.

Когда молодой человек сел, Тадамаса вновь пристально посмотрел на него. По прояснившемуся взгляду хозяина кабинета стало понятно: он уже готов к разговору с молодым послом. Неожиданно для Ли Ёна, в голосе хозяина японского вэгвана в Пусане появилась непривычная мягкость, почти отеческая:

— Как прошла ночь? Ты, наверное, размышлял обо всех странностях этой дипломатической миссии. Ну что же, Ли Ён-сан, к какому выводу ты пришёл?

Ли Ён слегка поднял взгляд и, не говоря ни слова, поклонился, выражая уважение проницательности хозяина.

— Благодарю, Тадамаса-сама, — спокойно, но твёрдо произнёс он, тщательно подбирая слова. Молодой посол чувствовал лёгкую тревогу, но он решил говорить прямо, стараясь не выглядеть слишком бесцеремонным, и, учитывая взрывной характер самого хозяина Пусанского вэгвана.

— По всей видимости, вы и ваша семья видите во мне кого-то из своей прошлой жизни, кого-то, кто занимал важное место в вашей памяти.

Тадамаса медленно кивнул, словно взвешивая слова молодого посла, а сам подумал: «Этот юноша... слишком прямолинеен. Другой бы на моем месте счёл это непростительной дерзостью, но я... я вижу в этой честности то, чего так не хватает в бесконечных поклонах придворных. Он не играет роль, он ищет себя».

Тадамаса устремил на Ли Ёна тяжёлый, пронзительный взгляд — тот самый взор исподлобья, который заставлял трепетать даже опытных самураев. Однако в самый последний миг суровость дрогнула, и уголки его губ расплылись в скупой, но искренней улыбке.

— Возможно, Ли Ён-сан. Возможно… — проговорил он вкрадчиво. — Но разве прошлое не служит путеводной звездой для нашего будущего?

Молодой человек не успел ответить: сёдзи кабинета мягко разошлись, и на пороге возникла Амико-сан. Она спокойно вошла и опустилась на татами рядом с мужем.

— Ли Ён-сан, — поприветствовала она гостя, слегка склонив голову. В этот раз она улыбалась открыто, не пытаясь закрыться своим неизменным веером-тэссэном.

Молодой посол заметил, что сегодня она выглядит иначе. Под толстым слоем пудры проглядывали тени, которые не могли скрыть никакие белила — усталый след под глазами последних двух дней, проведённых в попытках сгладить непредсказуемую гневливость мужа.

Сегодня перед ним сидел не «теневой генерал» Пусана, а женщина, чьи силы были на исходе. В её взгляде не было оценивающего холода; в глубине глаз Ли Ён прочитал лишь простое желание узнать его по-настоящему.

Конечно, это было лишь очередное представление. Амико-сан разыгрывала сюжет из репертуара театра Но — драму о скрытых чувствах, подобную «Аои-но Уэ», где под беззащитной маской усталости прячется воля коварного стратега.

Она знала: Ли Ён стоек против угроз силы, но сможет ли он устоять перед чужой слабостью? Ей нужно было знать: станет ли он защищать Сору-тян не ради выгоды, а по зову сострадания? Поэтому в самой глубине её больших, не по-японски выразительных глаз всё еще тлели угли недоверия.

Однако, к её искреннему сожалению, на эту игру — «маску усталой матери» — попался не только молодой посол, но и её собственный, благородный, но порой слишком прямолинейный муж — суровый страж тайн Пусанского вэгвана, который при её виде, также бросил на неё изумлённый взгляд.

— Простите, что вторглась в вашу беседу так внезапно, — мягко произнесла она, глядя на притихших мужчин. — О чём вы говорили до моего прихода?

Тадамаса никогда не видел жену такой... беззащитной и по-домашнему уязвимой. Он тоже увидел её усталость и сердце его дрогнуло.

Было видно, как тяжело приходит осознание, с чем связан её внешний вид и причины истощения: он склонил голову, взглядом гипнотизируя инкрустированную в стол, большую перламутровую голову дракона.

Осознание того, что именно его импульсивность и вспышки гнева стали причинами её истощения, ударило его в самое сердце. Внезапно хозяин кабинета решил, что обязан стать для неё надёжной опорой. Желая защитить её и разделить с ней, так сказать, тяжёлую ношу, «подставить плечо», Тадамаса, тихо посапывая, попытался «незаметно» пододвинуться ближе к жене.

— Знаете, Ли Ён-сан, ещё раз прошу прощения, что прервала вашу беседу, — она покосилась на мужа, который, как ему казалось, совершенно скрытно продолжал попытки сократить расстояние между его дубовым креслом и её стулом. Процесс шёл трудно: массивное кресло под весом огромного мужа практически не двигалось.

— Так о чём вы до меня здесь беседовали, — глядя на Тадамасу, спросила она усердно работающего мужа.

— Нагаи, — она ещё раз позвала мужа, привлекая его внимание.

Суровый страж тайн Пусанского вэгвана вздрогнул, понимая, что обращаются к нему. Он перевёл сосредоточенный взгляд с ножек упрямого кресла на жену, затем медленно посмотрел на Ли Ёна, поначалу не совсем понимая, чего от него хотят: он наморщил лоб, но затем, видимо, услышав вопрос поднял на жену.

Окончательно придя в себя, он решил пропустить философские предисловия их беседы с молодым человеком и так же прямо, как до этого ответил ему Ли Ён, он, в свою очередь, ответил на вопрос жены:

— Ли Ён-сан спрашивал, что возможно он напоминает кого-то, кого мы знали ранее, — произнес Тадамаса, не переставая сражаться с креслом. На какое-то время он задумался: желание быть ближе к жене никуда не пропало, а вот какими способами достичь этого...

Очевидный провал в стратегической цели — придвинуть кресло к стулу жены не удалось из-за фиаско в его тактических действиях: он не смог незаметно приблизить своё тяжёлое кресло к стулу жены. Судя по всему, Тадамасе пришла в голову гениальная идея: на его лице появилась улыбка. Он ждал, пока молодой человек отвернётся, чтобы быстро перенести стул жены к себе поближе. Он похвалил себя за сообразительность, спрятал руки под стол, разминая их и выжидая удобного момента.

Ли Ён слегка наклонил голову, скрывая мимолётную улыбку. Наблюдать за тем, как могучий самурай, способный одним взглядом усмирить бунтующий порт, проигрывает битву с собственным предметом мебели, было... познавательно.

Амико-сан посмотрела на мужа усталым взглядом, тот не видел — сейчас он незаметно наблюдал за молодым человеком, чтобы не упустить момент и быстро совершить свой план.

Она вздохнула и, мягко коснувшись взглядом Ли Ёна, как-то по-матерински, спросила:

— Ли Ён, ты позволишь называть тебя просто и на «ты»? — Она мягко взглянула на юношу и, дождавшись его кивка, продолжила: — Мне кажется, твоё появление в нашем доме неслучайно, — не переставая улыбаться и всё так же по-семейному глядя на гостя, утвердительно закончила она.

Ли Ён ещё раз поклонился. В душе он был рад её появлению, но, слишком хорошо понимая, какую власть на самом деле держит в руках хозяйка Пусанского дома, не спешил терять бдительность.

— Амико-сама, я с вами абсолютно согласен и подозреваю, что мой приезд в ваш дом действительно был не случаен, — произнёс он ровным голосом, — Тадамаса-сама перед вашим приходом задал мне вопрос про прошлое, которое служит нашему будущему, — молодой посол сделал небольшую паузу, — конечно у меня есть прошлое..., но в моём детстве, мне постоянно приходили мысли о моём… некорейском происхождении.

— Не часто, но возникали ситуации, когда моё происхождение и мои увлечения японской культурой доставляли проблемы моему приёмному отцу Ли Су Илю. Я действительно благодарен ему и моему наставнику, Чун Су, которые не препятствовали моим странным, по мнению корейцев, увлечениям, всё время ограждая меня от нападок недоброжелателей.

По пути в Пусан, когда на мою группу напали ронины, я впервые услышал фамилию «Кобаяси», от смертельно раненного ронина. Затем встретившись с Тадамасой-сама, — он, сидя, поклонился главе Пусанского офиса, — я понял, что это человек, который может рассказать мне то, что было потеряно моей памятью в детстве. — После рассказанной вами, Амико-сан, мукаси-банаси «О путешествии молодого воина», я окончательно уверился, что вы, что-то знаете о моём прошлом. — Ли Ён закончил перечисление своего прошлого, уже не глядя на Амико-сан. — Простите, может я тороплю события, но возможно вы могли бы поделиться со мной информацией о моём отце?

Молодой человек едва успел закончить вопрос, как тишину кабинета разорвал оглушительный грохот. Тадамаса, решил, что пока Ли Ён увлечён рассказом и не смотрит на них, наступил идеальный момент для манёвра, перешёл в наступление.

Он подхватил стул вместе с сидящей на нем женой, намереваясь бесшумно переставить её поближе к себе. Но богатырская сила в этот раз подвела: не рассчитав траекторию и забыв, что его собственные ноги всё еще зажаты под столом (разрабатывать одновременно ноги и руки он не догадался).

Тадамаса опасно качнулся. Стоя изогнувшись, в неудобной позиции, его пальцы соскользнули, стул с грохотом упал, и, чтобы не упасть самому, хозяин кабинета мёртвой хваткой вцепился в его спинку. Теперь уже Амико-сан, балансирующая на одной ножке стула, едва не совершила полет в объятия мужа — сурового стража тайн Пусанского вэгвана.

Грохот был настолько внезапным, что безразличная маска дипломата слетела с Ли Ёна в одно мгновение. Еще до того, как эхо удара затихло в бумажных стенах, он уже был на ногах. Позабыв о строгом этикете Чосона, он рванулся на помощь.

Его рука вытянулась, чтобы перехватить качающийся стул, но пальцы промахнулись и вместо спинки он мёртвой хваткой вцепился в локоть Амико-сан.

Тадамаса, с другой стороны, тоже успел ухватить жену, обретя равновесие лишь благодаря жене, которая стала для этой шаткой конструкции живой опорой. Хозяин Вэгвана издал победное «Ха!».

В этот момент раздался тихий стук и тяжёлые сёдзи кабинета плавно разошлись. На пороге замерла Сора-тян, а за её спиной её неизменная наставница Сайо.

— Мама? Отец? Ли Ён-сан?.. — глаза девушки округлились. Она медленно переводила взгляд с одного на другого. — Вы... вы решили устроить мисемоно — цирковое представление — прямо в кабинете?

Сайо выглядывала из-за плеча подопечной с видом человека, которого уже ничем нельзя удивить, хотя картина была более чем двусмысленной. Два высоких широкоплечих мужчины с застывшими челюстями и играющими на щеках желваками тянули Амико-сан в разные стороны, словно два свирепых самца, не поделивших добычу. Сама же «добыча» с выбившимся из-под оби кимоно, замерла между ними с совершенно растерянным лицом.

Тадамаса, всё еще удерживая Амико-сан на весу, начал медленно, как подбитый госэна, разворачиваться к дочери. Лицо хозяина Вэгвана налилось такой густой багряной краской, что он стал до ужаса похож на статую Бисямонтэна, застывшую в священном гневе.

Но вместо копья и пагоды сокровищ этот «хранитель Севера» судорожно сжимал локоть ошарашенной супруги, которая, пытаясь спасти остатки достоинства, изо всех сил имитировала сидение на уже упавшем стуле. Казалось, звезда удачи, о которой когда-то говорили при его рождении, сегодня решила испытать Тадамасу на прочность самым нелепым образом.

Он боялся дышать, чтобы всё это сооружение не рассыпалось окончательно. Ли Ён же чувствовал, что его лицо обретает новый спектр маринованной сливы умэ — от фиолетового к тёмно-коричневому.

На несколько секунд «Большая дипломатическая игра» Ямато и Чосона сменилась тишиной, нарушаемой лишь тяжёлым, прерывистым дыханием троих представителей, которые в перерыве между судьбами стран решили устроить небольшой цирковой номер.

— Сора-тян! — наконец выдохнул Тадамаса, обретя твёрдую опору под ногами и пытаясь спасти то, что осталось от его достоинства. — Я тут... Мы тут...

Он так и не нашёлся, как объяснить эту нелепую композицию, которая начала распадаться на глазах. Тадамаса бережно опустил Амико-сан на татами, а она, сохранив ледяное спокойствие, мягко высвободила локоть из пальцев Ли Ёна.

Молодой посол, чьё лицо застыло в фиолетово-коричневом спектре стыда, так и остался стоять спиной к дверям, не смея обернуться к девушке.

«Песня-мычание, цирковое трио... Чем еще я удивлю любимую девушку?» — подумал он с какой-то отрешённой сухостью, словно занося новые пункты в бесконечный список своего позора за последние три дня. Его всё еще мелко трясло от того, как круто менялся ход этой «дипломатической» встречи.

Сора-тян на мгновение замерла, переводя взгляд с багрового, как маска бога войны, отца на застывшую спину Ли Ёна. На секунду тишина, наступившая в кабинете, стала абсолютной. А затем... девушка звонко рассмеялась, прикрыв рот рукавом своего фурисодэ глубокого лавандового цвета.

Амико-сан быстро поправила причёску, оправила кимоно, а потом встала, сверкнув глазами на мужа, на Ли Ёна посмотрела с благодарностью, а потом... Она поддержала дочь и рассмеялась. Их смех был как перезвон колокольчиков, который плавно перетекал от раздвижных дверей, где стояли Сора-тян и Сайо до Амико-сан, стоявшей между мужчинами.

Затем Тадамаса, глядя на жену и ожидая от неё упрёков, увидев её весело смеющуюся, сначала опасливо покосился на жену, а потом не выдержал и радостно подхватил смех, а Ли Ён, вспоминая, мягко говоря, неловкую ситуацию, забыв о чинах и регалиях, составил ему компанию.

И только Сайо всё так же стояла в тени дверного проёма, худенькая, с идеально прямой осанкой. Её лицо с высоким лбом и острым подбородком казалось высеченным из светлого камня.

Но, когда Ли Ён, всё ещё «цвета маринованной сливы», случайно встретился с ней взглядом, он замер. В этих глазах, словно лунные зеркала, он узнал ту самую сгорбленную старушку, которая вчера сопровождала их с Сорой-тян до резиденции Тадамасы. Забыв о всех приличиях, он весело подмигнул ей и утонул в новом приступе смеха.

И в этих необычных глазах, отразилось что-то живое. Сайо не смеялась вслух, как Сора-тян, её тонкие губы-ниточки лишь едва дрогнули, но в уголках глаз появились робкие морщинки, а на щеках неожиданно несмело проступили мягкие ямочки — те самые, что появлялись лишь в минуты редкой, почти невозможной для неё искренности.

В этом лице, где нос с горбинкой и резкие черты, словно спорили друг с другом, создавая ту самую пленительную «несовместимость», сейчас не осталось загадки. Казалось, лишь на одно короткое мгновение она стала просто человеком, который разделяет общую радость от этой нелепо сложившейся ситуации с этой странной, но такой родной семьёй.

Это мимолётное преображение прервал удивлённый голос пожилого самурая из коридора, который застыл с открытым ртом: он никогда не видел Тадамасу-сама, а тем более суровую Амико-сама так весело смеющихся в компании с корейским послом:

— Тадамаса-сама! Госэна готов к отплытию! Сопровождение прибыло!

Морщинки в уголках глаз, будто недовольно ворча, разгладились, ямочки на щеках Сайо обиженно исчезли, а «лунные зеркала» её глаз снова затянулись непроницаемой плёнкой.

Лишь на мгновение она стала просто человеком. Но стоило в коридоре раздаться голосу самурая, возвестившему об отплытии, как магия момента, царившая в кабинете, растворилась. Тадамаса привычно сдвинул брови, Амико-сан вновь надела маску надменности, а Сора-тян и Сайо одна за другой покинули комнату.

Ли Ён выходил последним. Он медленно окинул взглядом кабинет, в котором произошла эта нелепая ситуация, так напоминающая мисемоно. С некоторой долей грусти и благодарности он вспомнил их общее "трио" и в последний раз улыбнулся пустоте.

Молодой человек почувствовал, как утренний сквозняк выдувает из комнаты остатки тепла и той неуловимой атмосферы, оставляя лишь запах старого дерева и пыльных свитков.