Глава 21. Лотос в грязи

Путь к цветению лотоса всегда начинается с темноты и ила.

Когда дверь за Ли Ёном закрылась, Амико-сан выпрямилась. Её взгляд, устремлённый в пустоту, был напряжённым, но в глубине зрачков мерцало нечто почти мечтательное: так смотрит охотник, затаившийся в укрытии, в ожидании редкой добычи, которая сама забрела в силки.

Она медленно открывала и закрывала тэссэн. Стальные пластины веера скользили с сухим шелестом, отражая мягкий свет кабинета холодными, бритвенно-острыми бликами.

— Как тебе молодой посол? — хмуро прервал тишину Тадамаса. Он всё ещё кипел после переговоров, которые считал провальными. — Слишком много слов для того, кто должен просто платить, – проворчал он.

Амико-сан не сразу перевела на него взгляд. Она посмотрела на свой веер, сложила его и положила его на стол.

— В нём есть хороший потенциал, — тихо, но уверенно ответила она.

Хозяйка японского дома в Пусане раздумывала: стоит ли объяснять мужу, какие выгоды несёт в себе предложение Ли Ёна? Тадамаса видел в после лишь очередного корейского посла, который должен играть роль кошелька и просто исправно открываться по требованию не только Эдо, но и его личному распоряжению. Муж не понимал, что Ли Ён предлагает не просто деньги, а систему, которая позволит им торговать в обход жёсткого контроля Эдо.

Тадамаса слегка приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Но потенциал – это только возможность, – медленно произнесла она. — Без правильно сделанного им выбора он ничего не значит, она сделала небольшую паузу, – и он очень близок к принятию выгодного нам решения.

— Ты заметил, как она встал на нашу сторону, – она с сомнением посмотрела на Тадамасу. Муж не отличался особым пониманием тонкостей речи, особенно, когда ярость закрывала его разум.

Её голос оставался ровным. Амико решила: пока она скажет лишь часть правды. Если она объяснит ему про узаконивание торговли дешёвыми корейскими товарами прямо сейчас, Тадамаса может счесть это слишком рискованным или, что хуже, решит, что может сам диктовать условия клану Со.

— Ли Ён предлагает нам не просто дань, Нагаи, – она слегка наклонила голову, поймав взгляд мужа. – Он предлагает нам стать посредниками в схеме, которую не сможет отследить инспекция из столицы. Если мы поддержим его план, Пусанский вэгван начнёт приносить вдвое больше прибыли, но официально это будет выглядеть как «дополнительные расходы на укреплении торговых отношений с Чосон».

Она сделала паузу, наблюдая, как в глазах мужа вспыхивает алчный интерес, смешанный с недоверием.

— Но, чтобы это сработало, тебе придётся вести себя с ним иначе. Ли Ён должен верить, что ты – его главный союзник и защитник, а не просто суровый тесть, требующий выкуп.

Она выдержала паузу, позволяя мужу осознать смысл её слов, а затем добавила:

— Ты ведь понимаешь, что своим поведением сегодня мог окончательно оттолкнуть его? — Амико поднялась и медленно подошла к Тадамасе. — Кажется, ты забыл, что сам предложил устроить его брак с нашей дочерью.

Тадамаса неуютно поёжился. Под её проницательным взглядом грозный самурай вмиг стал похож на огромного нашкодившего кота.

— Его японское происхождение... – задумчиво продолжила Амико-сан, – и воспитание, – она слегка приподняла бровь, – безусловно, неоспоримы. И я имею в виду не только внешнее сходство…

Она до сих пор была искренне удивлена тем, с каким почтением корейский посол обращался с фамильной катаной отца Тадамасы.

Поймав вопросительный взгляд мужа Амико-сан, тихо, но чётко повторила:

— Он знает, что он японец, как и мы. Но он вырос в другой культуре, в иной системе ценностей. Для японцев он чужой, а для корейцев... возможно, слишком японец. Но японская кровь, которая течёт в нём – это одновременно и его сила, и его главная слабость.

Последнюю фразу она произнесла скорее для себя, будто формулируя сложную задачу, но это ему ещё только предстоит доказать и сёгуну, и клану Со.

«Допустим, мальчик ещё не знает, что он внук даймё Со Нагаёси, – Амико уже начала выстраивать в голове многоходовую партию. – А нынешний глава клана... Он слаб. Его преемник, Со Такехиро – славный юноша, но характером пошёл в отца. Если даймё признает Ли Ёна, он примет и разработанный им план и его сын с ним согласится. Я в этом уверена».

Даймё клана Со, Нагаёси, обладал чертой, пагубной для правителя столь могущественного дома — излишним милосердием. Он отчаянно пытался исправить грехи своего отца, Со Масатоси, чьи решения порой были пугающе несправедливыми. Чего стоило одно лишь изгнание собственного внука Рэнтаро – тайна, которую старый даймё ревностно хранил от своего сына, отца мальчика, Со Масааки. Со Масатоси позволил родному сыну думать, что тот сделал себе сэппуку или он был казнён по его приказу.

Тадамаса видел, что жена о чём-то напряжённо думала и тоже встал с кресла. Увидев, как Амико-сан задумчиво перевела взгляд на него, он, прокашлявшись, решился задать вопрос:

— Если даймё согласится с планом Ли Ёна, то, когда ты ожидаешь приезда о-мэцукэ (ревизора) в наш вэгван?

Амико-сан едва заметно улыбнулась, затем слегка удивлённо приподняла брови. Годы жизни с этим «неуправляемым тигром» не прошли даром. Она приложила немало усилий, чтобы приучить его смотреть не под ноги, а за горизонт, превращая его импульсивную ярость в холодную стратегическую выдержку.

Она вспомнила их первую встречу: Тадамаса ворвался в её покои, словно шторм, намеренный силой забрать её из родительского дома. Тогда он был лишь красивым, пугающе импульсивным воином, вспыхивающим как факел от малейшей искры.

В первые годы их союза Амико-сан молчаливо и терпеливо, шаг за шагом, выстраивала в его сознании новые связи. Она учила его, что истинная власть – это не только острый меч и связи в сёгунате, но и умение предвидеть последствия своих действий хотя бы на год вперёд.

Вопрос о ревизоре прозвучал для неё как музыка – её «тигр» наконец-то научился видеть на несколько ходов вперёд. Подавив желание сразу похвалить мужа, она лишь лаконично заметила:

— Обсудим это через минуту. Сейчас важнее поговорить о том, как он держался на переговорах.

Амико-сан грациозно поднялась со своего кресла. Она сделала короткую паузу и продолжила голосом, в котором едва пробивалось раздражение:

— А ты своим поведением словно нарочно пытался оттолкнуть его.

Тадамаса вновь насупился:

— Но он отказал мне в увеличении дани!

Амико-сан посмотрела на мужа уже без прошлого восхищения – в её глазах читалось разочарование. Гнев словно лишил его слуха. Она терпеливо, как ребёнку, начала объяснять:

— Тадамаса, он не отказал. Это подтверждает сам его приезд и привезённый им план, – она сморщила свой очаровательный лобик, отчего стала ещё очаровательней и через мгновение продолжила, – он лишь сказал:

«Если говорить не о желаниях, а о реальных возможностях, то любое увеличение дани станет непосильным бременем для провинций». Он обосновал это тем, что бунт приведёт к смене власти, с которой нам будет куда труднее договориться.

Она замолчала, видя, что муж наконец начал вслушиваться.

— Не забывай, Тёсэн платит дань Поднебесной, и их провинции истощены.

Она назвала страну так, как привыкли именовать её в японских замках. Амико-сан подошла к столу и вновь взяла веер. – А в нашем случае... Ты же знаешь, что клан Со годами подделывает грамоты, уверяя Эдо, будто Тёсэн признает власть сёгуна, а обычный обмен товарами – это «подношение вассалов». Дальнейшее давление приведёт лишь к тому, о чем предупреждал Ли Ён: к пожару, в котором сгорят и наши тайные договоры, и поставки.

Она подошла к Тадамасе, который теперь сидел неподвижно, ловя каждое её слово.

— Ли Ён уверил нас, что караваны не прекратятся и он был готов к твоему гневу. Его знание не только политики, но и, что важнее, экономики, позволило ему бить по самым слабым местам твоих требований.

Она сделала паузу, давая мужу осознать глубину его просчёта.

— Он недвусмысленно намекал на недавнее прошлое. Помнишь, когда порты Тёсэн закрылись для нас? И в этом была твоя вина, Нагаи.

Амико-сан подошла вплотную, медленно провела пальцем по краю стола.

— Ли Ён лишь предупредил о пожаре, но мы с тобой уже видели это пламя. Помнишь, как твои «лишние» двадцать процентов сверх воли Эдо обернулись восстаниями в Чолладо и Кёнсандо? Мы едва не потеряли всё. Этот посол знает предел прочности Тёсэн лучше тебя. И он говорит не о желаниях, а о грани, за которой – крах. И для них, и для нашего дома.

Она замолчала, внимательно наблюдая за мужем. Казалось, она буквально видела, как её слова оседают в его сознании, проникая сквозь броню привычного упрямства. Тадамаса слегка нахмурился, но Амико-сан не заметила привычных признаков гнева: он сидел напряженно, но желваки на лице не играли, а ладони спокойно лежали на столе. Он не перебивал — редкий случай, подтверждавший: он действительно обдумывает услышанное.

Амико-сан слегка покачала пальцем, напоминая мужу о его недавней вспышке, и сдержанно продолжила:

— Понятно, что ты хотел угодить сразу нескольким кланам, от которых получил предоплату, — её голос оставался мягким, но в нем зазвучала холодная рассудочность, – включая и сам сёгунат. Однако, как я и предупреждала, восстание вспыхнуло именно в тех провинциях, где к привычному воровству корейских чиновников добавились твои непомерные аппетиты. В результате мы не просто сорвали графики – нам придётся выплатить солидный штраф за несостоявшиеся сделки.

Тадамаса сидел нахмурившись, избегая взгляда жены. Когда Амико-сан напомнила о недавних потерях, он досадливо поморщился и поднял свою огромную руку – этот жест красноречивее слов говорил, что он всё помнит и не нуждается в нравоучениях.

Но Амико-сан, как всегда, не позволила ему уклониться:

— Нагаи, ты должен признать: сегодня Ли Ён был прав. – Её голос звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. – Требовать увеличения дани сейчас, когда пепел восстаний в Тёсэн ещё не остыл, значит собственноручно поджечь наши склады в Пусане.

Она видела, как Тадамаса внутренне сжимается. Логика её слов была неоспорима. Сейчас он был готов слушать, но Амико-сан помнила, каких трудов ей стоило удерживать его во время переговоров. Ей приходилось то и дело дёргать за его «звоночек гнева», чтобы он не вспылил и не погубил того, кого сам же прочил в мужья своей дочери.

Добившись от мужа угрюмого, но утвердительного кивка, Амико-сан решила, что на сегодня с него довольно. Теперь настала пора перейти к самому сложному – к «правильному выбору» молодого посла.

Она плавно поднялась и, не торопясь, отошла от мужа. Сев на татами, Амико-сан жестом пригласила его занять место напротив. Тадамаса повиновался, однако по-прежнему избегал её пристального взгляда.

— Давай обсудим молодого посла и то, как помочь ему сделать «правильный выбор». Сделать так, чтобы он никогда о нем не пожалел.

Она замолчала, давая мужу осознать вес грядущих слов. Амико знала: этот разговор станет для Тадамасы испытанием. Но если он действительно желает счастья Соре, иного пути нет.

— Нагаи, этот юноша мне нравится. Он — идеальная пара для нашей дочери. Да, он юн и эмоционален, но как искусно он прячет чувства за маской безразличия! Но главное — я поняла его. Он любит Сору не за статус или внешность... — Амико на мгновение зажмурилась, представляя их рядом, и улыбнулась своим мыслям. — Он любит её ум и чистую душу. Любит настолько, что готов на всё, но он убеждён: из-за «корейского происхождения» ему никогда не получить нашего благословения.

Она раскрыла веер и плавно качнула им, понизив голос:

— Ли Ён убеждён, что из-за своего происхождения никогда не получит нашего согласия. Но он не знает главного...

Амико-сан резко, с сухим щелчком закрыла тэссэн. В наступившей тишине этот звук прозвучал как приговор.

— Когда он узнает от нас правду о своей матери, Киёко... О том, что его родная бабушка по материнской линии была кореянка, это станет для него настоящим потрясением. Но если в этот момент мы будем рядом, он справится. И он поймет: мы приняли его, зная о его крови то, чего не знает он сам –в этот миг, Нагаи, он станет нам преданнее любого вассала.

Амико-сан пристально посмотрела на мужа:

— Ли Ён — неограненный алмаз. При верном подходе мы превратим его в сокровище нашего дома. Но если ты хочешь этого союза, ты обязан измениться сам, Нагаи. Лично.

Тадамаса поморщился и пробурчал:

— Я же обещал: такого гнева больше не повторится.

Амико-сан пододвинулась вплотную и пальцами взяла мужа за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.

— Ни ты, ни я не можем повернуть время вспять, — голос Амико оставался спокойным, но в нем прорезалась привычная сталь. — Речь идёт о доспехах и мечах, которые ты в молодости незаконно забрал у старшего брата.

Она всё же пожалела мужа, не став добивать его словом «кража». Тадамаса вздрогнул. Амико медленно отпустила его подбородок. Он, потирая лицо, наконец отвернулся, не в силах выносить её взгляда.

— Как ты думаешь, Нагаи, как Ли Ён отреагирует на правду? Он ведь уверен, что ты владеешь ими по праву наследования...

Она выдержала паузу, глядя, как муж бледнеет.

— Твой брат Мотонобу Мацудайра обязательно найдёт способ открыть ему глаза. Ты помнишь, как Ли Ён смотрел на эти мечи? Как на святыню. Сохранит ли он это почтение, если узнает цену твоего «наследства»? Как тогда изменится его отношение к тебе?

Тадамаса молчал, и Амико продолжила:

— Я позволила тебе выставить реликвии отца лишь потому, что мои «старушки» принесли важные вести...

Она не смогла закончить предложение: несмотря на тяжесть разговора, Тадамаса невольно усмехнулся. Его всегда забавляла эта странная привычка жены называть свою сеть информаторов «старушками».

Он знал, что под словом «старушки», скрываются, как юные служанки высокопоставленных дам из киотских дворцов, так и неприметные носильщики из провинций Тёсэна. Амико знала всё, что шепчут в чайных домах Ямато и в залах Императорского дворца в Киото.

Хозяйка Пусанского офиса строго взглянула на мужа, призывая его к спокойствию. Тадамаса тут же спрятал улыбку: он поджал губы и выпрямился в идеальной позе сэйдза, показывая, что слушает предельно внимательно.

— Одна из служанок твоего старшего брата, – она намеренно не стала использовать слово «старушки», чтобы не вызвать у мужа приступ неуместного веселья, – написала мне, что, возможно, нашла письмо твоего отца...

Она вновь подняла веер, заметив, как Тадамаса подался к ней почти вплотную. В его глазах расширились зрачки, в них заплясали радостные искорки. Амико мягко отодвинула его от себя:

— Тадамаса, рано радоваться. Пока я не получу это письмо в руки, праздновать нечего...

Но Тадамаса уже не слушал. Вскочив, он подхватил жену и крепко прижал к своей мощной груди.

— Какая ты у меня умная! – шептал он, переполненный эмоциями.

Он сжал её ещё сильнее:

— Теперь-то ты мне веришь?

Амико-сан, обречённо вздохнув, улыбнулась и прижалась к мужу, не в силах ответить — её голос буквально утонул в его объятиях.

«Он никогда не станет взрослым», – подумала она, пока Тадамаса не сжал её до явственного хруста.

К счастью, хрустнуло не у неё, а где-то в суставах мужа, но Амико ловко воспользовалась моментом и выскользнула из его рук: он, испугавшись звука, тут же ослабил хватку.

— Довольно, Нагаи, сядь пожалуйста, — выдохнула Амико-сан. Она поправила слегка растрёпанную причёску, изящно заправив в канзаши выбившийся локон, оправила кимоно и строго проговорила:

— Давай продолжим.

Дождавшись, пока муж успокоится, Амико-сан вернулась к серьёзному тону:

— Тебе будет непросто решиться, но если мы действительно намерены принять этого юношу в семью... тебе придётся рассказать эту историю самому.

Тадамаса усмехнулся, вспоминая свой поступок почти тридцатилетней давности, и тяжело покачал головой.

— Амико, ты права, в юности я совершил этот... – он замялся, подбирая слова; называть поступок кражей не поворачивался язык. Так и не придумав замену, он глухо продолжил:

— Но я в сотый раз повторяю: я точно знаю, отец планировал оставить свои доспехи и мечи мне! Как мне ещё доказать тебе это? – Тадамаса устало опустил руки, но затем, вспомнив о письме, радостно воскликнул: — Но теперь, когда оно найдено...

Амико-сан мягко накрыла своей изящной ладонью большую руку мужа.

— Нагаи, прошу тебя... Я же сказала: пока я лично не прочту это письмо, не упоминай о нём.

Она взглянула на воодушевившегося мужа и жестом пресекла его попытку возразить.

— И, главное: никаких упоминаний о дзигоку. Никаких описаний преисподней и разговоров с духом отца во сне...

— Мальчик, – она нежно погладила его пальцы, – как янбан и сын советника короля Тёсэн, был воспитан в строгих конфуцианских традициях и культе предков... но живых. Он не поймёт твоих видений. Если он не сочтёт тебя сумасшедшим, то примет всё за твою личную иллюзию. Вспомни: в отличие от сёгуна и твоего старшего брата, которые сочли, что ты не в себе, и отправили тебя сюда, в Пусан, «на целебные воды»... – закончила она уже совсем тихо.

— Но это же наш обратный билет в Эдо, – воодушевлённо воскликнул Тадамаса, он не смог сдержать своих эмоций, – представляешь, как мы приедем в Эдо, в мою резиденцию, – мысленно он уже был в Эдо.

Его взгляд затуманился, губы растянулись в блаженной улыбке. Он прикрыл глаза, витая в сладких грёзах о возвращении.

Амико-сан посмотрела на мечтающего мужа, затем тихо встала и прошлась по комнате. Она знала: Тадамаса часто выдаёт желаемое за действительное, и в этот раз ей придётся самой развеять его бесплодные мечты. Она вздохнула, заранее ожидая бурную реакцию на слова, которые должна была сказать.

Остановившись, она оглянулась: муж всё ещё улыбался той счастливой, почти детской улыбкой, что играет на губах лишь у тех, кто мысленно уже идёт по улицам родного Эдо.

Она вернулась на место и села рядом, вновь накрыв его ладонь своей. Тадамаса открыл глаза, полные такой нежности и благодарности, что Амико на мгновение дрогнула. Стоит ли разрушать этот миг? Но, решившись, она лишь печально улыбнулась в ответ и медленно покачала головой.

— Старая пословица говорит: «Вода, ушедшая за порог, не возвращается к истоку». Река времени течёт лишь в одну сторону, Нагаи. Тот берег, который мы оставили тридцать лет назад, давно скрылся в тумане. Сёгунат не любит признавать ошибки, а твой брат уже пустил глубокие корни там, где когда-то стоял ты. Даже с письмом в руках ты не сможешь войти в ту же реку дважды – она уже другая, и мы в ней теперь чужие.

Она нежно погладила его пальцы, смягчая удар:

— Наша жизнь теперь здесь, «на этой воде», между Ямато и Тёсэном. Письмо нужно нам не для того, чтобы вернуться в прошлое, а построить будущее для нашей дочери, чтобы Ли Ён видел в тебе не изгнанника с чужими мечами, а человека, чья честь была лишь временно скрыта тучами, как луна в сезон дождей.

Она смотрела на мужа и видела, как гаснет в нем свет недавнего триумфа. Амико-сан видела, что до мужа начал доходить смысл сказанных ею слов: лицо Тадамасы на глазах осунулось, губы плотно сжались, а черты заострились, резко очертив скулы. Кровь отлила от кожи, оставив вместо живого лица застывшую маску Сюнкан из театра Но – лик человека, навеки оставленного на пустынном берегу.

Амико-сан не убрала руки. Она ответила не сразу, чуть сжав его пальцы, словно собираясь с мыслями. Мечты, как и люди, взрослеют, Нагаи. В Эдо мы всегда будем лишь «теми, кто вернулся из тени». Там каждый камень будет напоминать о твоём брате и твоём изгнании. Я мечтала не о городе, Нагаи, – тихо добавила она. – Я мечтала о доме.

Она выждала, пока он поднимет на неё тяжёлый взгляд, но Тадамаса тут же снова уставился на татами, Амико-сан продолжала:

— Но есть другой город. Город, где ценят не только остроту меча, но и глубину ума. Место, где знание и благородство ценятся превыше близости к сёгуну. – Она загадочно улыбнулась. – Иногда дом остаётся там, где мы его покинули, а иногда – ждёт в месте, куда мы ещё не дошли.

Она на мгновение отвернулась, глядя в полутень комнаты, где дрожал огонёк лампы.

— Есть города, живущие властью; есть те, что живут торговлей. А есть Хэйан-кё – хранитель памяти. Там не спрашивают, кем ты был вчера. Там смотрят, кем ты стал сегодня. Там Ли Ён, став нашим зятем, взойдёт в высшее общество как учёный и дипломат, а не как «корейский заложник». В столице императора мы построим свой замок, но не из камня, а из связей и влияния. Эдо – это прошлое, которое нас отвергло. Моя мечта – это будущее, которое мы создадим сами. Подумай об этом, Нагаи... Разве солнце не светит над Хэйан-кё (Киото) так же ярко, как над Эдо?

Амико-сан снова посмотрела на мужа:

— Если река не пускает нас к старому берегу, это значит лишь то, что она сменила русло. Говорят, в столице даже изгнанники со временем начинают слышать собственные шаги, а не эхо чужого гнева.

После короткой паузы она добавила, словно делясь сокровенным:

— Быть может, когда-нибудь… тебе захочется, чтобы твои внуки бегали по улицам города, где прошлое и происхождение не бросает тень на их путь, а лежит за их спиной.

Когда Амико-сан закончила, Тадамаса медленно, почти шёпотом, проговорил:

— Ты хочешь построить новый дом в Киото?

В его глазах отразилась целая гамма чувств: от изумления до священного ужаса. Он тяжело сглотнул, смочив пересохшее горло, и добавил утвердительно:

— Ты имеешь в виду... осесть в тени Трона. Амико, ты что же, хочешь выступить на стороне Императора против Сёгуна?

Амико-сан досадливо поморщилась, взмахнув веером, словно отгоняя слова мужа, которые он сказал не подумав.

— Не торопи события, Тадамаса. Я не предлагаю ввязываться в новые мятежи. Я лишь говорю, что Киото для нашей семьи и для будущего Соры-тян станет крепостью, которую не взять измором из Эдо.

Тадамаса сидел неподвижно, переваривая услышанное. Мысль о Киото пугала и манила его одновременно. Видя, что муж погружается в слишком тяжёлые раздумья, Амико-сан решила сменить тему, возвращая его к насущным делам.

— Давай вернёмся к нашему послу и истории появления мечей у тебя непрямого наследника твоего отца. – Она подошла к нему ближе. – После того, как он увидел и оценил катану твоего отца, Мацудайры Мотонобу, нам нужна история. История настолько достоверная, чтобы даже проницательный молодой посол не усмотрел в ней тени твоей... юношеской поспешности. Нам нужно решить, как эти реликвии «оказались» у тебя по воле отца, а не по воле твоего сна о Дзигоку. Ты готов обсудить это, или твоё сердце всё ещё в Киото?

...

Моногатари-дзукури о спасённой фамильной чести

Амико-сан медленно сложила веер. Сухой щелчок прозвучал как сигнал к началу истории, которую они создадут вдвоём. Она посмотрела на мужа с той смесью нежности и строгости, что была подвластна лишь ей.

— Именно поэтому, Нагаи, мы не будем ждать, пока яд начнёт действовать. Мы сами дадим Ли Ёну противоядие. Но это должна быть не оправдывающаяся ложь, а сказание о высшем сыновнем долге.

Тадамаса нахмурился, всё ещё не понимая:

— О чём ты? Мне приснился отец, который сказал, что я должен забрать мечи по праву его последнего желания. Я просто вошёл в дом брата и уехал в ночь.

— Нет, Нагаи, — Амико подалась вперёд, её голос стал тихим, почти гипнотическим. — Ты не «взял» их. Ты их спас. Слушай внимательно и запоминай каждое слово, ибо эта история станет твоей новой правдой.

Она, как в театре Но сделала движение кадзаси-оги, раскрыв веер и, прикрыв им лицо, словно лицо от воображаемых зрителей и начала свой рассказ:

— Перед смертью отец призвал тебя. Он выразил опасение, что «душа рода» может исчезнуть, перейдя в чужой дом к людям, не имеющим отношения к его заслугам. Отец видел, что наследство, переходящее к твоему старшему брату, тает из-за его непомерных расходов. Мотонобу был азартен, он проигрывал в кости целые состояния и уже вёл тайные переговоры о продаже фамильных реликвий, чтобы покрыть долги.

Амико пристально взглянула в глаза мужа:

— Отец не мог допустить такого бесчестия, но он хотел сохранить лицо старшего сына, который метил в советники сёгуна. Скандал уничтожил бы карьеру Мотонобу. И тогда отец велел тебе – младшему, истиному почитателю фамильных реликвий – забрать доспехи и мечи. Ты ушёл в ночь, но не как вор, а как хранитель святыни, добровольно приняв на себя клеймо изгнанника, лишь бы спасти честь рода и брата.

...

Она едва заметно улыбнулась:

— Ты не крал их, Нагаи. Ты взял их по праву твоего отца, чтобы уберечь от позора семейные реликвии. Ты взял на себя самую тяжёлую роль – роль «вора» в глазах родного брата, чтобы уберечь мечи от продажи или передачи чужакам. Ты увёз их на край света, в Пусан, чтобы они оставались в руках воина, а не придворного.

— И в этом есть правда, – продолжила она, прости меня за неверие, я просто хочу получить последнее письмо твоего отца, чтобы использовать его для очищения твоего имени.

— Понимаешь? — Амико коснулась его руки. — Для Ли Ёна, воспитанного на конфуцианских идеалах, верность духу предков выше буквы формального наследства. Ты не украл мечи у брата. Ты защитил честь семьи от брата ради чести отца.

Тадамаса замер, поражённый простотой и дерзостью этой мысли. В его глазах снова вспыхнул огонёк, но на этот раз не ярости, а азарта.

— Ты хочешь, чтобы я выставил себя... мучеником? Тем, кто пожертвовал добрым именем ради сохранности святыни?

— Именно, но не только: письмо реально существует и, когда Мотонобу пришлёт своих людей с шепотками о твоём «бесстыдстве», Ли Ён лишь вспомнит твой «доверительный» рассказ и увидит в этом подтверждение коварства твоего брата, который не может простить тебе твоего благородного поступка.

Амико-сан вновь раскрыла веер, её взгляд стал холодным.

— Но помни: пока письмо от моей «старушки» не подтвердит волю твоего отца, эта история – твоя единственная броня. Ни слова о Дзигоку. Только о чести, долге и мечах, которые должны быть там, где кипит жизнь, а не там, где плетутся интриги.

Тадамаса медленно кивнул, впитывая каждое слово.

— Спас... Я действительно их спас! – выдохнул он, и в его голосе прозвучало не облегчение, а какое-то озарение.

— Амико, ты права! Пусть того разговора не случилось наяву, но я помню, как отец выговаривал Мотонобу за игру в кости. Он твердил ему, что низменные пороки недостойны самурая такого статуса!

Хозяин Вэгвана вскочил, не в силах совладать с нахлынувшими чувствами. Он заходил по кабинету, широко размахивая руками.

— Я ведь сам видел, как из дома исчезали матушкины вещи, оставленные тебе в наследство! Та самая канзаши с камнями...

Амико-сан резко взмахнула тэссэном, призывая его к порядку. Дождавшись, когда муж сядет на место, она тихо, но веско произнесла:

— Оставим это. Прошлое не вернуть, но им можно распорядиться. Главное теперь –твоя правда, а то, что отец явился тебе во сне, а не сказал это наяву... — Она сделала короткую паузу, глядя ему в самую душу. — С письмом в руках разница между сном и явью исчезнет. Твоё право на фамильные ценности станет законом.

Она видела радость в глазах мужа и то, как он беззвучно шевелит губами, словно повторяя рассказ и блаженно улыбаясь. Удовлетворённая результатом, Амико-сан осторожно продолжила:

— Нагаи, на мальчика в ближайшее время обрушится слишком много правды. Это выбьет его из равновесия. Теперь всё зависит от тебя, вернее, от твоего поведения.

Она дождалась, пока Тадамаса откроет глаза и посмотрит на неё. Его взгляд был ещё слегка туманным от грёз.

— Ли Ён должен увидеть не грозного правителя Вэгвана, а человека, для которого честь семьи – не пустой звук. Ты должен сделать так, чтобы он если не восхитился тобой, то признал в тебе достойного... союзника или будущего родственника. Только так ты докажешь, что твой поступок в молодости был актом верности, а не воровством. Это будет не так уж сложно, ведь он любит нашу дочь и готов ради неё и таким образом, забыть о многих условностях своего происхождения. Но помни, мой муж: свой лимит на ошибки ты уже исчерпал. Сейчас ты строишь будущее нашей дочери, Соры-тян.

Тадамаса приосанился, в его осанке снова появилась стать знатного самурая. Он всерьёз обдумывал, как предстать перед будущим зятем.

— Как мне это сделать, Амико? – спросил он почти смиренно.

Она нежно коснулась его щеки и проворковала:

— Не беспокойся. Просто будь собой, тем Нагаи, которого когда-то полюбила я. Веди себя естественно, а случай проявить благородство сам тебя найдёт.

Тадамаса аккуратно накрыл её изящную ладонь своей огромной рукой, прижимая её к щеке.

— Ты всегда была проницательнее меня, Амико-сан. Я обещаю: я изменюсь ради счастья нашей дочери.

Амико-сан не ответила сразу. Глядя ему в глаза, она лишь чуть шевельнула пальцами, словно проверяя, так ли твёрдо его слово, как вес тяжёлой ладони, согревавшей её руку.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом бамбуковых занавесей. Амико-сан мягко высвободила руку и подошла к окну, отодвинув створку сёдзи. Пламя лампы вздрогнуло от свежего дуновения ветра.

Ночной Пусан дышал по-осеннему тяжело и размеренно. Со стороны пирса доносились приглушенные голоса моряков и скрип уключин – там, в густой темноте, уже готовили корабли к завтрашнему отплытию, проверяя снасти перед выходом в открытую воду.

Луна на мгновение выглянула из-за туч, серебря холодным светом ветви старого дерева, с которого почти облетели листья. Оно отбрасывало на татами длинную, изломанную тень. Амико смотрела на неё и думала о том, как похожи человеческие судьбы на ночные корабли: они выходят из гавани, полные надежд, но лишь море знает, какому из них суждено достичь родного берега, а какому – навсегда сменить курс.

Она медленно перевела взгляд на сёдзи. В тёплых лучах затухающей лампы на дверях дрожали тени ветвей, словно чьи-то тонкие пальцы писали письмо, которое никто и никогда не сможет прочесть. Она знала – свет погаснет, и тени исчезнут.

Ветер донёс запах соли и терпкий аромат сосновой хвои. Всё в этом мире: и гнев Тадамасы, и тайная любовь Ли Ёна, и её собственные хитроумные планы — было лишь мгновением в бесконечном течении времени. Таким же хрупким и прекрасным, как первый иней на крышах Вэгвана, обречённый исчезнуть с первыми лучами солнца.

Она тихо закрыла окно. Глава их прошлойжизни была дописана, а завтрашний день уже ждал у порога, пахнущий морем и неизвестностью. Внизу, у воды, снова громко скрипнула корабельная снасть, и потревоженное этим звуком море ответило коротким, усталым вздохом.