Глава 2. Тадамаса-ян

«Рождённый под звездой удачи или когда Бисямон* твой друг».

*Бисямон-тэн (毘沙門天) — бог войны и справедливости, покровитель воинов и хранитель сокровищ.

Глава японского вэгвана в Пусане, Нагаи Тадамаса, встал в середине Часа Тигра - около четырёх утра, когда мир только начинал окрашиваться первыми лучами рассвета. Но этой красоты он не замечал.

Проворочавшись почти всю ночь, он накинул халат и широкими шагами направился в кабинет.

Тадамасу невозможно было не заметить. Сегодня ранним утром его красивое, породистое лицо искажала гримаса ярости: ноздри типично японского носа с лёгкой горбинкой гневно раздувались, слегка раскосые глаза сузились, а зрачки превратились в тёмные точки, словно он уже высматривал жертву - какого-нибудь слугу, который по несчастью проснулся слишком рано.

Собрав длинные чёрные волосы в пучок, он туго натянул их на макушке. Кожа на висках натянулась, и взгляд стал ещё уже, ещё жёстче.

Он быстро прошёл по коридору, рывками оглядываясь по сторонам, но дом, к его досаде, оказался пуст. Не найдя никого, на ком бы можно было сорвать раздражение, Тадамаса направился в сторону кабинета.

Его взгляд всегда вселял тревогу — хищный, изучающий, будто заранее просчитывающий каждое движение собеседника. Он редко смотрел прямо, чаще чуть в сторону, словно невзначай. Из-за этого казалось, что он замечает больше других.

Но это была лишь иллюзия: люди сами приписывали ему глубину и проницательность. На самом деле Тадамаса, оставаясь мелким манипулятором и неплохим наблюдателем, нередко делал выводы, противоположные истине. Его короткие, скользящие взгляды были слишком поспешными и поверхностными, поэтому в оценке людей он ошибался чаще, чем думал сам. Иногда — фатально.

Высокий и жилистый — он напоминал воина, готового к бою. Уверенная, мягкая походка, напоминающая движения крадущегося тигра, готового в любой момент нанести решающий удар.

Его голос звучал резко и громко, с интонацией, не терпящей возражений. Сила Тадамасы была не в хитрости или тонкости переговоров — это было делом его жены, миниатюрной Амико-сан.

Он был человеком действия: прямым, импульсивным, однако, именно это качество делало его эффективным главой. Если слова Амико-сан не приводили к желаемому результату, он решал любую проблему грубой силой.

Тадамаса резко раздвинул двери кабинета. С грохотом ударившись о стены, они возвестили: хозяин в дурном расположении духа. Он уверенно направился к массивному столу.

Стол из тёмного лака с японской инкрустацией сразу привлекал внимание. Его поверхность украшал дракон из перламутра, созданный мастером Тосити Икусима по древней технике радэн, с применением её тончайших разновидностей: ацугаи и варигаи. Таким же способом украшали доспехи и шкатулки ещё со времён Камакура.

Голова дракона господствовала в центре, а извивающееся туловище подчёркивало власть своего хозяина над пространством.

Тадамаса широким движением провёл ладонью по полированному дереву, словно стряхивая невидимую пыль, даже не глядя на столешницу.

Перламутровые глаза дракона, инкрустированные самоцветами, хищно переливались в лучах утреннего солнца, будто насмехаясь над человеческой яростью.

Этот стол был единственным, что ему удалось забрать у старшего брата из наследства покойного отца. Древний, переживший падение кланов и восход сёгунов — ему ли было бояться гнева опального самурая?

Но сегодня Тадамаса даже не взглянул на искусную работу мастера. Красота стола давно перестала его впечатлять, став привычным фоном.

Он тяжело опустился в кресло, которое мягко обняло его, даря покой, которого он уже не замечал: мысли были слишком напряжены.

Сцепив пальцы до побелевших костяшек, Тадамаса вдавил локти в стол и уставился в пустоту. Тяжесть вопросов, терзавших его, словно вдавливала плечи вглубь кресла, будто на них лежал невидимый каменный доспех.

Первые солнечные лучи мягко ложились на пол, но их тепло не проникало в разгорячённый мыслями мир его размышлений. Тишину комнаты нарушал лишь едва слышный, навязчивый шорох, казалось, рисовая бумага осторожно перешёптывалась на столе, рискуя попасть под горячую руку хозяина.

Этим утром вся энергия главы японского вэгвана в Пусане уходила на борьбу не только с мыслями, но и с самим собой. Он старался держать дыхание ровным, размеренным, однако за этой внешней ритмичностью скрывалась буря чувств, умело спрятанная под привычной маской уверенности и власти.

Вчера ему исполнилось пятьдесят пять — возраст, который многие встречают с гордостью. Но для Тадамасы это был всего лишь ещё один день, навязчиво напоминавший о прошлом, которое он яростно пытался забыть.

Старший брат, Мотонобу Мацудайра лично и прислал вместо себя двух самураев. Тадамаса видел в этом лишь привычное пренебрежение, не догадываясь, что за показным высокомерием Мотонобу скрывается не гордость, а липкий, почти животный страх.

Мотонобу не рискнул бы встретиться взглядом с тем, чьё наследство когда-то присвоил, подменив волю отца. Пока Тадамаса задыхался от обиды в Пусане, Мотонобу в Эдо подсчитывал прибыль — каждый корабль с корейской данью, который Тадамаса исправно отправлял на родину, золотым дождём проливался в карманы брата, оплачивая его проигрыши в игорных домах. Тадамаса был для него идеальным инструментом - верным, свирепым и абсолютно слепым к истине.

Присутствие самураев старшего брата ощущалось Нагаи как личное оскорбление — горькое напоминание о том, что он совершил более двадцати лет назад, забрав отцовские доспехи без официального упоминания себя как наследника фамильных реликвий - доспехов и мечей.

Да, юридически письма не существовало. Но был тот последний разговор, когда Мацудайра Мотонобу-старший, перед самым уходом в мир духов, обещал составить тайное завещание в пользу младшего сына.

А позже отец явился Тадамасе во сне, прямо разрешив «тайно забрать или даже украсть» реликвии из замка брата. Только Амико-сан, узнав об этом, взяла с него слово, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не расскажет о сне посторонним.

Двое самураев, присланных старшим братом, хранили молчание, но их взгляды не выражали ни капли почтения к главе Пусанского вэгвана. В них читалась лишь холодная оценка, корыстный интерес — они смотрели на него не как на самурая, а как на управляющего чужим имуществом. Эти взгляды, словно заострённые клинки, вонзались в самолюбие Тадамасы.

Их визит на юбилей был лишь формальностью. На деле же они прибыли проконтролировать поставку очередного «дара» Мотонобу.

«Ему мало было того, что я сослан сюда? Мало того, что я ежемесячно посылаю ему щедрые подношения, словно простой данник, а не младший брат? — с горечью и злостью думал Тадамаса. — Он уже считает ниже своего достоинства явиться сам и унижает меня, присылая этих...»

На своём юбилее Нагаи Тадамаса сжимал кулаки до побелевших костяшек, лелея мысль убить этих высокомерных самураев, присланных братом. Он даже сделал шаг в их сторону: их молчаливое равнодушие резало нервы острее любого клинка, но Амико-сан, словно читая его мысли, подошла с грацией, которая всегда унимала его гнев.

Здесь стоит упомянуть причёску Тадамасы, поскольку она играла важную роль в укрощении его импульсивного зверя. Темя у главы японского дома в Пусане было тщательно выбрито и блестело, словно отполированное зеркало, а длинные волосы, смазанные маслом камелии и приглаженные до чёрного глянца, собирались в тугой узел на затылке. Узел этот был широким и массивным — настоящая печать его сословия, символ силы и чести самурая.

Но по настоянию Амико-сан он всегда оставлял тонкий локон, спускавшийся ниже узла. С одной стороны — мелочь, почти незаметная для постороннего глаза, с другой — её маленький секрет.

Этот локон был её «звоночком», словно связанной с самым центром гнева дикого зверя. Стоило ей во время разговора слегка дёрнуть его, и разгорячённый спором огромный Тадамаса, даже не оборачиваясь, мгновенно повиновался, как ручной тигр.

Для окружающих это выглядело так, будто он просто исполняет женский каприз. Но посвящённые понимали: именно в этом крошечном жесте и заключалась её власть — хрупкая женщина держала за невидимую ниточку того, кого боялись остальные.

Аккуратно, но крепко она дёрнула за свисающий локон, словно за поводок. В её мягком рывке скрывалась сила, перед которой Тадамаса не мог устоять. Голос её, похожий на журчание ручья, звучал едва слышно, но безошибочно доходил до его ушей.

В зале лишь немногие заметили этот жест. Заметившие отвели глаза, словно случайно увидели тигра во время дрессировки. Они боялись даже улыбнуться, понимая, кто в этой паре настоящий хозяин — и что будет, если маленькая дрессировщица направит гнев своего ручного зверя на них.

Отведя его в сторону, туда, где их никто не мог услышать, она тихо прошептала:

— Я так долго пытаюсь очистить твоё имя. Ты думаешь, вспышка гнева приблизит тебя к цели? Или хочешь дать брату ещё один повод выставить тебя ничтожным?

Её слова, холодные и спокойные, пронзили его. Тадамаса замер, ещё мгновение удерживая в себе ярость. Но голос жены, словно капля ледяной воды, упавшая на раскалённую докрасна катану, зашипел в его сознании, остужая гнев. Он глубоко вздохнул, разжал кулаки и тихо пробормотал:

— Ты права… как всегда.

...

Позорная митиюка. Начало.

Старший брат Нагаи Тадамасы, тёзка их отца, унаследовал всё имущество самурая Мацудайры Мотонобу. По обычаю всё - дом, земли, фамильные доспехи, оружие и честь рода - переходило к старшему сыну. Младшему же доставались лишь крохи да мелкие украшения.

Тадамаса был уверен, что отец оставил последнее письмо, в котором завещал ему, младшему сыну, доспехи и мечи. Он помнил, что отец говорил об этом не только с ним, но и со старшим братом, и потому надеялся, что Мотонобу поступит, по совести, и отдаст фамильные реликвии без споров.

Однако, когда старший брат зачитал письмо, выяснилось, что ни о каких реликвиях, передаваемых Тадамасе, не было сказано ни слова, и Мотонобу категорически отказался передать ему доспехи и мечи отца.

Боясь гневной реакции младшего брата, Мотонобу предпочёл сообщить своё решение его жене, Амико-сан.

— Амико-сама, — тихим, вкрадчивым голосом начал он, — вы ведь понимаете, что я не могу просто так отдать Нагаи фамильные доспехи и клинки.

Он слегка наклонился к ней и почти заговорщически прошептал:

— Возможно, отец когда-то и обещал Тадамасе реликвии... возможно, даже клялся упомянуть об этом в письме. Но, — Мотонобу резко выпрямился и наставительно поднял палец, — вы сами слышали его волю. В письме нет ни слова о передаче доспехов Тадамасе.

Он сделал короткую паузу, пристально глядя на Амико-сан.

— Отец никогда не поступил бы так опрометчиво. Замок без мечей — лишь камни, а мечи без замка - бунт. Оставив душу семьи младшему сыну, он разрушил бы род. Вы же понимаете, как двусмысленно это выглядело бы в глазах соседей...

Его голос окреп, плечи расправились, и каждое слово зазвучало чеканно:

— Я не имею права нарушать священные традиции страны Ямато. И никому не позволено их попирать. Никому.

Эта новость стала для Тадамасы невыносимым унижением. Роль человека, стоящего в тени и довольствующегося остатками, вызывала в нём глухую, почти животную ярость.

Амико-сан знала истинную историю реликвий. Однажды она случайно подслушала разговор старого Мацудайры-доно с сыном.

— Тадамаса, сынок, — отец тяжело опустил руку ему на плечо. — Я позвал тебя, потому что меня тревожит твой брат.

Он досадливо поморщился, подбирая слова. Было видно, как больно ему говорить младшему о старшем сыне и наследнике.

— Мотонобу... он самурай достойной крови, но... — старик набрался духу, — он играет в кости. Твой брат уже проиграл почти всё наследство и теперь хочет продать мои доспехи и мечи, чтобы покрыть долги.

Тадамаса вскочил. Лицо его залила краска гнева, желваки опасно заходили под кожей.

— Я не позволю! Да я... я убью его!

— Сядь, — приказал отец тихим, но стальным голосом. — Думай, что говоришь. Он твой брат. Мы поступим иначе. Я напишу тайное письмо, в котором официально передам реликвии тебе. Я не допущу, чтобы мою честь выставляли на продажу.

«Мог ли отец забыть о своём обещании?» — думала Амико-сан, возвращаясь домой в паланкине и размышляя, как мягко донести до мужа решение старшего брата.

Если бы она сама не слышала разговор, где Мотонобу-старший обещал младшему сыну оставить син-тай — вместилище духа...

«Вполне», — ответила она самой себе. Мацудайра Мотонобу-старший умирал тяжело, и, возможно, из-за болезни вопросы о передаче доспехов и мечей отошли на второй план.

В тот вечер Амико-сан, передав мужу решение брата и заметив разочарование и раздражение на его лице, приготовила особый ужин. После еды она аккуратно подливала ему сакэ, стараясь вытравить из души яд обиды, пока под утро он наконец не провалился в тяжёлый, странный…, но неожиданно приятный для Нагаи сон.

...

Сон Тадамасы. Начало.

— Нагаи, сынок, — позвал отец.

Тадамаса сначала услышал его голос и лишь потом увидел самого отца. Тот сидел на чём-то вроде трона, облачённый в боевые доспехи. За поясом виднелись катана и вакидзаси. По правую руку от него сидела матушка. Лица её не было видно, но Тадамаса ясно чувствовал её присутствие.

— Получил ли ты мои доспехи и мечи?

Отец поднялся. Казалось, уйдя в мир духов, он стал выше и шире в плечах.

— Нет, отец, — с обидой выпалил Тадамаса тоном избалованного мальчишки, но, взяв себя в руки, добавил уже ровно: — Вы забыли упомянуть о них в последнем письме.

— Такого не может быть, — прогремел отец.

Тадамаса невольно оробел. Всё вокруг казалось нереальным: ушедший к духам отец, давно умершая мать, троны, лёгкая дымка, медленно стелившаяся по полу.

— Нет, отец, — твёрдо повторил он, приходя в себя.

Он ожидал нового гнева, но отец вдруг по-старчески крякнул, опустился обратно и, хитро прищурившись, сказал:

— Значит, ты должен забрать их.

— Забрать? — переспросил Тадамаса, будто не веря услышанному. — Отец... вы... вы уверены?

Он поднял взгляд на родителя.

— Но ведь вы не написали письма. Это же будет кража...

Он опасливо вжал огромную голову в плечи, став похожим на фигурку Фукурокудзю — того самого лысого мудреца с длинным лбом, только слишком большого и почти без шеи.

— Что ты говоришь? — ворчливо вмешалась матушка.

Голос матери донёсся откуда-то справа. Ему показалось, будто тень от вазы в токонома на мгновение шевельнулась. Саму её он не видел — лишь знал, что это она.

— Видишь, как ты напугал мальчика, — укоризненно сказала она мужу. — Зачем ты учишь его таким глупостям? Не делай, как он говорит, слышишь, сынок.

— Доспехи и мечи всегда принадлежали Нагаи! — упрямо отрезал отец. — Ты сама знаешь, я обещал их ему.

Он ткнул пальцем в сторону сына, затем грозно повёл взглядом с жены на Тадамасу и обратно, словно вызывая их на спор.

— Это не кража. Это возвращение того, что принадлежит ему по праву.

— Отец... раз так, может, вы просто снимете доспехи и отдадите их мне вместе с мечами прямо сейчас?

Тадамаса окончательно справился со страхом. Он смело указал на катану и вакидзаси, заткнутые за пояс отца, ожидая немедленного торжества этой «справедливости».

Он услышал, как отец с матерью о чём-то тихо перешёптываются, а потом Мотонобу-старший, заметно смутившись, ответил:

— Понимаешь, сынок… эээ… это моя, как тебе сказать… повседневная одежда в дзигоку.

Тадамаса ошарашенно огляделся: просторная комната, в центре которой стоял низкий столик. Поодаль были расположены два больших трона, на которых сидели родители. Чистые татами пахли свежим сеном.

Сам Нагаи сидел прямо на полу. В дальнем углу виднелась токонома с вазой, на стенах висели несколько какэмоно и гравюра с горным пейзажем в стиле укиё-э.

— Так вот что такое дзигоку? — удивлённо спросил он, продолжая осматриваться.

— Нет, сынок, — снова вмешалась мама. — Это комната свиданий.

Лица её он по-прежнему не видел, лишь размытое светлое пятно.

— Нам сказали, что ты хотел повидать отца. А я… так, за компанию пришла.

Он перевёл взгляд на отца.

Тот сидел, покачивая головой и постукивая по лбу ладонью, словно пытаясь что-то вспомнить, и бормотал:

— Я же писал… Я же писал…

Потом вдруг собрался, выпрямился и уже деловито заговорил:

— Мотонобу будет обижен, но ты должен забрать то, что принадлежит тебе по праву. Пойдёшь ночью, возьмёшь доспехи, поставишь их в токонома… будешь любоваться, вспоминать меня. Да, сынок?

— Да, да, да… — радостно повторял Тадамаса, смеясь сквозь сон.

И в тот же миг проснулся, всё ещё слыша в ушах отцовское:

— Я же писал…

Сон Тадамасы. Конец.

...

После этого сна, той же ночью, решившись на возвращение отцовских реликвий, он уже не думал о традициях — ведь это был совет самого отца, пришедшего из мира духов, и потому сомневаться в нём казалось почти кощунством. Мысли его упрямо крутились вокруг доспехов и мечей.

Эти символы чести, передаваемые из поколения в поколение, теперь обрели для него особый, почти священный смысл, потому что он ясно помнил последний совет, который отец дал ему во сне той ночью:

— Пойдёшь ночью, возьмёшь доспехи, поставишь их в токонома — и будешь любоваться, вспоминать меня, да, сынок?

— Да, отец, — твёрдо повторил Тадамаса своему отражению в зеркале и молча пошёл собираться.

Им двигало лишь одно желание — вернуть реликвии, чтобы старший брат не продал доспехи и мечи, составлявшие честь их фамилии. Он не мог допустить, чтобы в чужом доме их выставляли как простое украшение, как бездушную вещь.

Одевшись во всё чёрное, он пробрался в дом брата бесшумно, точно тень — большую, высокую, но всё же тень.

Казалось, что Тадамаса вырос в этом доме и знал до мельчайших деталей каждую комнату — здесь прошло его детство. Однако старший брат, Мотонобу, после смерти отца распорядился начать в доме ремонт.

Тихо ругаясь на затею брата, Тадамаса старался передвигаться бесшумно в темноте, но почти в каждой комнате по нескольку раз спотыкался о непривычно сдвинутые предметы, создавая такой ненужный в этой ситуации шум.

Его сердце гулко билось, отдаваясь в ушах, и ему казалось, что любой звук разбудит весь дом; и действительно, из спален, расположенных в главном корпусе, начали доноситься какие-то шорохи. Тадамаса притаился, затаив дыхание, и спустя некоторое время звуки стихли. Он осторожно продолжил движение.

Добравшись до комнаты с семейными реликвиями, он замер: перед ним стоял сундук из лакированного дерева с металлическими уголками.

Дрожа от предвкушения, Тадамаса осторожно поднял крышку. Запах древесины и лака наполнил воздух. Внутри лежали о-ёрой (доспехи) и содэ (наплечники). Отдельно покоилось дайсё — катана и вакидзаси (пара мечей).

Когда он провёл взглядом по гладкому, холодному металлу доспехов, украшенных изящными узорами, сердце его забилось ещё сильнее. Ножны из дерева магнолии, инкрустированные цветами, тускло сверкали в слабом свете. Всё это казалось созданным не для человека, а для божества.

Он осторожно поднял катану: её тяжесть приятно оттянула руку, наполняя его странным чувством силы и власти. На цубе была выгравирована вишнёвая ветвь — мон клана Мацудайры, символ стойкости и чести.

Для Тадамасы этот знак был не просто украшением, а живой памятью об отце. Он не чувствовал ни стыда, ни угрызений совести — лишь твёрдую уверенность в своей правоте. Эти вещи должны принадлежать ему, потому что никто другой, даже старший брат, не был достоин владеть ими.

Позорная митиюка. Конец.

…

На следующее утро, когда о краже стало известно, выяснилось, что Тадамаса, торопясь и стараясь не шуметь, оставил крышку сундука с фамильными реликвиями приоткрытой. Дом брата наполнился шумом и суетой: слуги метались из комнаты в комнату, проверяя, не исчезло ли что-нибудь ещё.

В центре этого хаоса, словно раскалённый вулкан, стоял Мотонобу. Его лицо багровело от гнева, а голос гремел так, что, казалось, дрожат стены. Он требовал немедленно найти виновного и вернуть украденное.

Доспехи и пара мечей были для него не просто реликвиями — они символизировали честь и историю рода... но вместе с тем эти фамильные святыни оставались ещё и удобным источником средств, способных хотя бы частично покрыть проигранные им в кости долги.

Тадамаса сохранял спокойствие: он нарушил совет отца и не стал сразу выставлять реликвии в токонома, а спрятал добычу в тайном месте.

Амико-сан, войдя в его кабинет, сразу заметила доспехи и дайсё, неумело скрытые в углу: Нагаи просто накрыл их белой тряпкой, и этого оказалось достаточно — она всё поняла и больше не нуждалась ни в каких доказательствах.

Её взгляд, обычно спокойный и непроницаемый, задержался на них чуть дольше. Ткань слегка сползла, открывая часть фамильных доспехов. Это были те самые реликвии, которыми Тадамаса так гордился и которые на приёмах служили символом славы клана Мацудайры.

Сказать, что она была разгневана, значит не сказать ничего.

В этот миг она напоминала разгневанную Аматэрасу — великую небесную богиню, готовую испепелить бестолкового смертного, и только усилием воли сдерживавшую свой огонь.

Несмотря на молодость, Амико-сан была мудра и достойна своего кумира — Хōдзё Масако, и потому сумела сохранить самообладание.

Она не закричала и не устроила скандала, а лишь медленно повернулась к мужу, который с показным равнодушием жевал нори.

В её глазах всё ещё бурлили гнев, разочарование и холодное понимание того, что её мечтам, возможно, никогда не суждено сбыться, но она взяла себя в руки.

— Тадамаса, — спокойно начала она, и голос её был натянут, как тетива лука. — Ты сделал это?

Тадамаса поднял глаза и сразу понял, что лгать бессмысленно. Вместо оправданий он лишь пожал плечами:

— Эти вещи всегда должны были быть моими.

Лицо Амико-сан оставалось неподвижным, но сцепленные на поясе пальцы побелели. Она глубоко вдохнула, стараясь справиться с бурей внутри.

— Ты понимаешь, что сделал? Это не просто вещи. Ты унизил не только себя, но и весь наш род. Если об этом станет известно, ты никогда не вернёшься к прежней жизни.

Но Тадамаса приподнял правую бровь, приосанился и, почему-то ответив басом, словно желая придать словам важности или даже какой-то магической таинственности, произнёс:

— Я недавно видел отца.

Амико-сан слегка отступила и внимательно посмотрела на мужа.

— Где видел? — осторожно поинтересовалась она.

— В дзигоку, — просто ответил Тадамаса.

— Где?

Она подошла ближе, нахмурила брови и, крепко взяв мужа за подбородок своей изящной ладонью, не позволяя ему отвести взгляд, тихо спросила:

— Значит, ты видел отца… в японском аду? — уже не спрашивая, а утверждая, повторила она.

Тадамаса лишь удивлённо моргнул. Она всё ещё держала его за подбородок, но он и не пытался отстраниться.

— Кстати, в комнате для свиданий там уютно, — сказал он с довольной улыбкой. — Татами пахнут свежим сеном, два трона, вазочка в токонома, какэмоно, горный пейзаж укиё-э… В общем, мило.

— А, да! — вдруг вспомнил он. — Там ещё была мать. Отец сказал: тайно забери доспехи, поставь их в токонома — будешь любоваться и вспоминать меня.

— А что сказала матушка? — машинально спросила Амико-сан.

Она и сама не заметила, как задала вопрос: в голове уже билась тревожная мысль — не тронулся ли муж умом и что теперь с этим делать.

— Она отговаривала меня и упрекала отца, — с каким-то странным удовольствием ответил Тадамаса.

— Она всегда была умной женщиной… — так же машинально пробормотала жена.

— А ещё отец уверял, что написал письмо, в котором признал доспехи и мечи моими.

— И где письмо? — автоматически спросила Амико-сан.

И вдруг, осознав весь абсурд их разговора, вспыхнула:

— Какое дзигоку? Какая встреча с родителями?

Она уже отпустила его подбородок. Муж сидел, спокойно жуя сушёные водоросли.

Амико-сан медленно прошлась по кабинету, подошла к доспехам и мечам, накрытым белой тряпкой, задержалась на них взглядом, затем так же неторопливо развернулась и, подойдя к мужу, встала напротив, снова внимательно посмотрела ему прямо в глаза, тогда как он всё так же беспечно жевал нори.

— Ну да, — просто ответил Тадамаса, запихивая в рот очередной кусочек, — отец услышал, что я хочу спросить его, почему он не оставил мне фамильные реликвии, а матушка узнала об этом и присоединилась к нам.

Амико-сан замерла. Гнев испарился, сменившись леденящей душу тишиной: перед ней сидел не предатель рода и не бесчестный вор. Перед ней сидел безумец, уютно устроившийся в собственных ночных грёзах, и это было куда страшнее.

— Позвольте вас спросить, мой дорогой муж, — мягко произнесла она, — когда состоялась эта знаменательная встреча, которую я так неудачно пропустила? Или это секрет?

Она, не отрываясь смотрела на него.

— Какой секрет? — он сначала безразлично пожал плечами, но затем насторожился: Амико называла его на «Вы» только тогда, когда злилась. Однако, решив, что, возможно, форма обращения связана с чем-то иным, он спокойно ответил:

— Помнишь, когда Мотонобу… — он невнятно пробормотал в адрес брата что-то нелестное, — отказал мне, ты устроила мне незабываемый вечер…

Он мечтательно закатил глаза и попытался коснуться её руки, но та больно шлёпнула его по пальцам и сделала шаг назад.

— Ну вот, значит, — обиженно потирая руку, продолжил он, — в ту ночь они ко мне и пришли.

— Как пришли? К нам в покои? — с притворным ужасом переспросила Амико-сан и, подыгрывая мужу, прикрыла ладонями глаза.

— Да нет же! — возмутился Тадамаса, не заметив её иронии. — Во сне они ко мне… нет, скорее я к ним… В общем, мы встретились.

Он запнулся, наклонил голову, слегка свёл брови — было видно, что он пытается вспомнить, кто же всё-таки к кому пришёл, а у Амико-сан, наблюдавшей за мужем, наступило облегчение.

«Хвала Будде… Он не сошёл с ума. Наверное, это сакэ виновато. Ладно, попробуем зайти, с другой стороны».

Она неспешно обошла его, будто взвешивая в голове последствия его «ошибки», затем снова остановилась перед ним и, встретив его взгляд, буквально впилась в него глазами, не позволяя мужу отвести их.

— Ты этим… — она не хотела добивать его словом «кража» и, быстро найдя замену, продолжила, — этим поступком опять оставил после себя одни проблемы.

Её голос звучал спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что даже толстокожий Тадамаса ощутил себя неуютно: он зябко повёл плечами, однако взгляда от жены не отвёл.

Амико-сан почувствовала, что нужно немного отпустить его, чтобы не вызвать ненужного озлобления. Она медленно отвела глаза, и Тадамаса облегчённо вздохнул. Она внутренне улыбнулась, стараясь не перейти ту тонкую грань, за которой мягкость превращается в вызов.

— Позор пал не только на нас. Он может задеть и мою семью. Когда ты начнёшь учиться на своих ошибках?

Она сделала паузу, внимательно изучая его лицо, пытаясь уловить хотя бы тень раскаяния.

— Ладно, когда ты пытался унести меня из моего же дома, — её тон едва смягчился, — это ещё можно было понять. Ты хотел, чтобы мой отец узнал об этом. Но сейчас? — голос снова стал твёрдым. — Ты поступил так, будто хотел, чтобы брат поймал тебя с поличным.

Она легко постучала его по голове: в этом жесте смешались упрёк и едва заметная забота. Тадамаса стиснул зубы, его огромные руки сжались в кулаки.

— Я просто хотел вернуть то, что принадлежало мне по праву! — выпалил он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — А когда я объясню ему…

Амико слегка склонила голову, и её губы тронула тонкая усмешка.

— Про дзигоку и папу, который написал письмо, но на всякий случай велел украсть фамильные реликвии, а мама тебя отговаривала… так?

— Отец всегда говорил, что после смерти отдаст их мне, — упрямо, словно обиженный ребёнок, твердил Тадамаса, опустив голову.

— Тадамаса, — укоризненно покачала головой Амико-сан.

Она подошла к своему большому мужу, как к ребёнку, к которому даже сидящему приходилось тянуться вверх.

— Есть большая разница между тем, что отец сказал при жизни, и тем, что он написал в последнем письме.

— Но я точно знаю, что он хотел передать доспехи и дайсё, — всё так же упрямо повторял он. — А когда мы ночью встретились… — он осторожно посмотрел на жену, — отец уверял, что письмо написал…

Амико-сан задумалась: не мог же старший брат обмануть и его, и, главное, её. Она сама не видела последнего письма, но была уверена, что Мотонобу не стал бы так уверенно говорить, если бы в какун (семейных наставлениях) действительно не было ни слова о Тадамасе и о доспехах с мечами.

— Прости, я как-то не подумал… — вернул её к действительности голос мужа. — Но не мог же я оставить их старшему брату…

Он не договорил, не желая произносить вслух ту горькую правду, которой когда-то поделился с ним отец. И хотя она никогда не расспрашивала мужа о том разговоре, Амико всё равно поняла, что именно он имел в виду.

Ранним утром следующего дня Амико-сан решительно вошла в кабинет мужа. Её лёгкие шаги прозвучали для Тадамасы как гром: он сосредоточенно возился у токонома, пытаясь найти идеальное место для доспехов и мечей.

Блестящие после полировки доспехи стояли на подставке, а катана и вакидзаси покоились на стойке катанакаке. Тадамаса любовно склонился над мечами, будто ожидая от них ответа. Услышав, как вошла жена, он лишь едва поднял голову.

— Амико, посмотри, как они прекрасно смотрятся здесь, — с гордостью сказал он, указывая на реликвии. — Они будто созданы для этой токонома.

Она долго молчала, затем медленно подошла к импровизированной нише и заговорила:

— Тадамаса, — Амико-сан положила ладонь на холодную сталь о-ёрой, — если ты просто оставишь их здесь, то будешь выглядеть не только в глазах брата, но и в глазах сёгуна обычным вором, укравшим чужое имущество.

Муж вздрогнул, собираясь возразить, но она резким жестом пресекла его попытку. Сегодня она решила не щадить его гордость, заставив осознать весь ужас грядущего позора.

— Если ты просто выставишь их здесь, как советовал тебе отец во сне, — продолжила она спокойно, — ты будешь выглядеть вором.

Она заглянула ему в глаза, ища проблеск понимания.

— Возвращать их сейчас не нужно… — медленно добавила она. — Но брат либо уже догадался, либо вскоре узнает, что фамильные реликвии у тебя… И будет лучше, если он услышит об этом от тебя.

Она замолчала, позволяя словам осесть.

Тадамаса нахмурился.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл к этому лицемеру?! — вспыхнул он. — Да я его…

— Нет, Нагаи, — тихо, но жёстко перебила Амико.

Она покачала головой, будто разговаривала с упрямым ребёнком.

— Я хочу, чтобы ты перестал быть похитителем… и стал законным владельцем этой стали.

Она отошла, и Амико-сан почувствовала, как муж проводил её удивлённым взглядом. Затем вернулась, опустилась на татами и, указав место перед собой, произнесла:— Сядь, пожалуйста.

Дождавшись, пока он опустится рядом, она мягко накрыла его огромную ладонь своей изящной ладошкой.

— Ты знаешь, что такое «божественное вмешательство»? — и, не дожидаясь ответа, продолжила, медленно выговаривая слова. — Как бы Мотонобу не избегал встречи с тобой, вам всё равно придётся столкнуться лицом к лицу.

Она чувствовала, как под её пальцами каменеют его мышцы. При одном лишь упоминании брата ладонь Тадамасы вздрогнула, пальцы судорожно впились в циновку.

— Когда ты собираешься навестить его? — всё так же мягко спросила она.

Тадамаса не выдержал. Он взорвался, резко отбросив её руку.— Никогда!!! — взревел он и в одно мгновение вскочил на ноги.

Сейчас он походил на рассерженного тигра, которого оторвали от добычи. Могучий, разъярённый, он навис над женой, готовый растерзать любого, кто встанет на его пути.

Но Амико-сан даже не шелохнулась. По её сосредоточенному лицу было ясно: такие сцены для неё — привычное дело. Она выпрямила спину, смерила мужа спокойным, оценивающим взглядом и тихо, отчётливо произнесла:

— Господин... Сядьте. Пожалуйста.

Тигр-муж замер, на время забыв о фамильных реликвиях — это обращение на «Вы» прозвучало для него холоднее осенней воды Сумиды, в которой они с мальчишками в детстве закалялись, ныряли до дрожи и воображали себя взрослыми самураями.Это означало только одно: жена недовольна им и его непониманием.

Чтобы выплеснуть накопившуюся злость, он резко встал, прошёлся к своему роскошному столу, коснулся ладонью холодной столешницы и так же быстро вернулся обратно, после чего, не глядя на жену, тяжело опустился на татами.

— Мой господин, — начала Амико-сан, — хотите вы того или нет, но вам придётся поговорить со старшим братом.

Она на мгновение замолчала, а затем продолжила уже тише, словно рассуждая вслух, не столько обращаясь к мужу, сколько к самой себе:

— Я ведь не говорю, что вам нужно вернуть доспехи и мечи. Но у нас нет главного доказательства — того самого письма отца, где он прямо завещал реликвии вам.

Амико-сан внимательно посмотрела на Тадамасу, который наконец взял себя в руки.

— Завтра вы поедете к брату, — спокойно произнесла она, — и скажете, что к вам в кабинет пришёл дух вашего отца…

— И мать, — быстро вставил Тадамаса.

— Нет, — терпеливо возразила жена, — только отец.

— Но ведь всё было совсем не так... — возмутился Тадамаса, — зачем мне врать… — он осёкся, увидев насмешливую улыбку Амико-сан.

— Дух отца в полном снаряжении пришёл к вам в кабинет, — словно не слыша возражения мужа, повторила настойчивая жена, она слегка повысила голос, — и сказал, что вы должны вернуть принадлежащие вам по праву фамильные реликвии отца: доспехи и мечи.

— А мама? — Задумчиво спросил Тадамаса, внимательно слушая жену.

— Что мама... Какая мама? – сбитая с мысли переспросила Амико-сан.

— Господин, упоминания о комнате ожидания в японском аду, самом дзигоку и о споре матери с отцом, категорически запрещены, — жёстко сказала жена, — потому что после этого, через пару дней вас изолируют. Вы меня поняли?

Она посмотрела на мужа, который, судя, по глупой улыбке и слегка остекленевшим глазам, мыслями улетел в тот самый волшебный сон. Вопрос жены вывел Тадамасу из грёз в действительность, и он лишь недовольно кивнул головой.

— Вы в эту же ночь, — подчеркнула она, — после сна, когда дух отца пришёл к вам, решились пойти в комнату, где находились семейные реликвии отца, но в ящиках было пусто и вы просто вернулись домой.

Тадамаса хотел возразить, что сон ему снился накануне, а он решился пойти только следующей ночью, но Амико-сан лишь сверкнула глазами пресекая любую инициативу или интерпретацию её версии, происходивших событий и после этого большая «киса» насупилась и, буркнув что-то себе под нос, сложила могучие лапы на груди.

— Сегодня утром вы нашли эти доспехи и мечи у вас в кабинете.

Она кивнула головой и показала рукой на токонома, на которой уже стояли сияющие доспехи – о-ёрой и содэ, а мечи были в процессе чистки.

— Вы меня слышите? – спросила она.

Последние слова жены, Тадамаса слушал нахмурившись, недовольно поводя плечами. Ему казалось, что будет «правильнее» рассказать старшему брату всю правду, как он во сне встретился с отцом в комнате ожидания японского ада дзигоку.

Как отец велел украсть, да именно не забрать, а украсть фамильные ценности, но мама была против и всё происходило в комнате ожидания дзигоку. Оставалось только понять кто к кому пришёл…

Он сделал очередную попытку возразить жене, но она его опередила:

— Вы же хотите, чтобы доспехи и мечи остались с вами? — она посмотрела ему в глаза, а он, понимая, что пропустил что-то существенное, заметался взглядом, но потом горестно усмехнувшись, только кивнул головой, не сказав ни слова.

Сейчас он был похож на ребёнка, который нашёл обещанный ему подарок до праздника, а сейчас хотят отнять за плохое поведение, если такое сравнение уместно для… двадцатипятилетнего «мальчика».

Тадамаса попытался вновь что-то возразить, но она крепко сжала его ладонь своей. В который раз глава японского вэгвана отметил, что за этой хрупкой фигурой скрывается сила, перед которой пасовали даже суровые воины.

Её пальцы, тонкие и изящные, сжимали его руку с такой уверенностью, будто удерживали не ладонь мужа, а всю его волю. Его искренне поражало, как в этой женщине могла уживаться мягкость шёлка и хватка из стали.

— Ни сёгун, ни твой старший брат Мотонобу не поверят, да и другие тоже… — продолжала она, — для них это прозвучит как безумие, — она сделала короткую паузу, продолжая гладить руку мужа.

«Также как и для меня, когда я впервые услышала его безумный рассказ, про настаивавшего на краже фамильных ценностей отца, отговаривающей Тадамасу матери и изюминкой было свидание в приёмной японского ада (дзигоку)».

Она продолжила:

— Ты знаешь, Мотонобу слишком умён, чтобы поверить в случайности. Однако, если ты будешь настаивать на той версии, которую я тебе только что изложила, — она уже перестала злиться на мужа и вновь перешла на «ты» и продолжила:

— То решит, что у тебя «божественное вмешательство» и я думаю, что отцовские доспехи и мечи могут остаться с тобой, — закончила она.

Она знала, что старший брат Тадамасы — Мацудайра Мотонобу-младший, человек, подверженный пороку азарту и желающий получить фамильные реликвии, чтобы покрыть хотя бы часть долга.

Амико-сан, выйдя замуж за молодого Тадамасу, сразу почувствовала напряжение в отношениях братьев и скрытое соперничество, исходящее не от её мужа.

Старший брат напрямую никогда не соревновался с младшим, осознавая, что здоровый и свирепый Тадамаса, несмотря на возраст, возьмёт верх в любом столкновении, где решающим фактором станет физическая мощь или грубая сила. Так что просто побить Нагаи даже в детстве ему никогда не удавалось.

Амико-сан давно научилась ловить на себе тяжёлые, завистливые взгляды Мотонобу-младшего. Он с ревнивой горечью наблюдал, как отец прощал младшему любые, даже самые бесшабашные проступки. Взять хоть тот скандал в доме старого друга — Имады Набаюки, когда Тадамаса, словно тайфун, ворвался в его замок, подхватил на руки юную Амико и попытался унести прочь, будто военный трофей.

Но Имада не стал поднимать шума. Не вынес сор из вежливо прикрытых сёдзи. Он лишь добродушно посмеивался, пряча улыбку в седые усы. А Мотонобу кипел от ярости — ведь Тадамаса, при всей своей грубой несдержанности, необъяснимо пришёлся по душе старому самураю. И тот сам дал согласие на брак!

Сам же старший брат до сих пор не был женат, из-за чего переживала мать, приговаривая:

— Время идёт, вот уже и Нагаи женился, а Мотонобу всё никак не может найти себе жену.

— Мама, – отвечал ей старший сын, — я избрал путь служения при дворе и ожидаю дозволения нашего сёгуна на назначение.

Мияко-сама — мать Мотонобу и Тадамасы печально вздохнула, она знала о недостойном пороке старшего сына. Конечно, она не одобряла, но втайне давала ему деньги на покрытие проигранных в кости долгов.

Был ещё один любопытный факт, почему Амико-сан была уверена, что Мотонобу откажется от фамильных реликвий. Свекровь, матушка Тадамасы, нередко сетовала, что в том, что старший сын до сих пор не женат, есть вина самого «проказника Нагаи».

Стоило в замок приехать невестам, как Тадамаса, дурачась, начинал флиртовать, а они, глупышки, поддаваясь его дикому, медвежьему обаянию, тут же склонялись в сторону младшего сына, доводя старшего брата до немой, тлеющей истерики.

Целый час ушёл на проверку истории Тадамасы о «божественном вмешательстве». Несколько раз, в ходе изложения, при попытке Тадамасы вставить «нужный» факт, звучал резкий окрик Амико. Она, как опытный лоцман, вела лодку сквозь рифы, не позволяя неопытному капитану бездумно крутить штурвалом.

Наконец, когда сопротивление было подавлено, Амико-сан, удовлетворённая рассказом, посмотрела на мужа и мягко сказала:

— Хорошо, мой господин. Ты сейчас отстаиваешь не только свою честь, но и честь нашей семьи и нашего будущего.

Дождавшись кивка, она направилась к двери, но, обернувшись на пороге, улыбнулась. В этой улыбке не было тепла — только напоминание о негласном договоре.

— Помни, после твоей встречи я хочу поговорить с ним лично. Так что, пожалуйста, соблюдай правила приличия, чтобы твой брат не разговаривал со мной сквозь зубы. Пусть твоё гири передо мной станет сильнее твоей ярости к нему. Если ты сорвёшься сейчас, ты предашь не меня — ты предашь всё, что я строила ради нас годами.

Убедившись, что её слова достигли цели, она молча вышла из кабинета.

Она была уверена: муж точно выполнит свои обязательства. Несмотря на всю ненависть к старшему брату, Тадамаса сделает так, как она просила... И сделает это не из холодного чувства гири, а из бесконечной любви к ней.

Как и предсказала проницательная жена главы японского дома в Пусане, Мотонобу не поверил в «случайную находку». Тадамаса говорил уверенно, с тщательно продуманной интонацией, но старший брат, знавший его как облупленного, сразу понял всё.

Перед глазами старшего брата возникла картинка: Нагаи стоит перед витриной с реликвиями, почти трепеща от желания прикоснуться к ним, словно это были недосягаемые сокровища и отец, который привлекает младшего брата и что-то успокаивающе шепчет, от чего у Тадамасы радостно зажигаются глаза.

Удивительно, но, Мотонобу, вместо гнева, выбрал более тонкий путь превосходства. Он выслушал путаный рассказ младшего брата и его лицо вытягивалось с каждым словом Нагаи. Он даже осторожно пытался отодвинуться от увлечённого рассказом Тадамасы.

Тот в своём рассказе не удержался и отошёл от согласованного с женой рассказа. Его «понесло» и он «честно» рассказал про дзигоку, обстановку и присутствующей с ушедшим в мир духов отцом, пришедшую с ним на встречу ушедшей ранее матушкой.

Мотонобу понял, что разум Нагаи затуманен злыми духами, поскольку только тот, чью душу увлекли за собой призраки прошлого мог нести подобную чушь.

Требовать возврата фамильных реликвий у захваченного злыми духами младшего брата он не стал. После беседы с братом, у него была назначена встреча с его женой Амико-сан, и он решил потребовать их возврата у неё.

Мотонобу стало действительно страшно, но он собрав всю волю в кулак, всё же не смог удержаться от едких замечаний. Его голос был спокойным, почти снисходительным, но каждое слово было словно пропитано ядом. 

— Конечно, я тебе верю, — сказал он улыбающемуся младшему брату, — жаль, что меня там не было, — он знал, что простодушный Тадамаса не поймёт его сарказма, — но согласись их честь теперь запятнана этой пропажей... — саркастично добавил старший брат, чуть склонив голову, словно раздумывая над чем-то несущественным. — Но разве это имеет значение?

Слова старшего брата звучали, как змеиное шипение: внешне ласковые, но каждое резало самолюбие Тадамасы, словно острое лезвие. Он хотел возразить, закричать, напомнить старшему брату слова отца, но вспомнил предупреждение жены.

Он поклонился, стиснув зубы, чтобы сохранить лицо. Нагаи знал: слова брата — не признание, а изощрённое унижение.

Вернувшись домой после разговора с братом, Нагаи Тадамаса с яростью швырнул трость в стену, затем аккуратно положил меч и доспехи, которые теперь казались ему не только символом победы, но и поражения.

Он долго стоял в темноте, ощущая, как она вытягивает из него последние остатки гордости, но и это не принесло облегчения.

Не найдя покоя, он устроил настоящую сцену. В Нагаи Тадамасе, если бы не его высокое происхождение, театр кабуки потерял бы самого талантливого актёра.

В отчаянии он даже примерился к отцовской катане, собираясь «совершить сэппуку». О настоящем ритуале, разумеется, не могло быть и речи – это был скорее способ выпустить пар, ну, и, конечно, широкий театральный жест, попытка, так сказать, «прочувствовать момент».

Тадамаса выпил положенную чашку сакэ, но, поскольку рука тряслась от злости, он пролил щедрую часть на кимоно. О дзисэй-но-ку (предсмертном стихотворении), как и о секунданте, он даже не подумал: в поэзии он не был силён, да и, по его мнению, момент ещё не настал для секунданта.

Нагаи приставил отцовскую катану, лезвие которой было частично обмотано тряпкой, к животу и сел, приняв позу «я умираю как герой». На деле он просто ждал, когда войдёт Амико.

После разговора с братом Тадамаса, не дожидаясь слуг, вскочил на коня. Злость кипела, но с каждой секундой всё больше превращалась в глухую тяжесть. Уже на подъезде к дому он, повернувшись назад, заметил знакомый силуэт: паланкин, окружённый носильщиками, скользил по дороге к их замку, и он понял, что её встреча с братом, скорее всего была перенесена. Она ехала домой следом за ним.

Закрыв глаза, он превратился в одно сплошное ухо, ловя каждый звук дома. Наконец, в коридоре раздался быстрый стук гэта... И его Амико ворвалась в комнату, нарушив его «уединённый» ритуал.

Он сидел, закрыв глаза, со скорбной маской на лице. Увидев мужа в такой позе с тряпкой на мече, она замерла на секунду, а затем закричала:

— Ты что делаешь?! Какое, к чёрту, сэппуку?! Живот себе решил порезать?! Мы же договорились, что я приложу все силы, чтобы найти письмо твоего отца! Обо мне ты подумал?! Как я без тебя буду?!

Она бросилась к нему, сначала попытавшись отобрать лезвие. Когда это не удалось, сменила тактику: прыгнула ему на плечи и перебралась на шею, начиная отчаянно дёргать его за ворот. С тем же успехом она могла попытаться сдвинуть гору, забравшись на её вершину.

Тадамаса не шелохнулся. Одного лёгкого движения хватило бы, чтобы Амико отлетела в другой конец комнаты, но он не сделал этого. Он продолжал упрямо смотреть на лезвие, пока вдруг не почувствовал… странную благодарность.

И тут очередной рывок за шею заставил руку с вакидзаси дёрнуться.

— Осторожно! — взревел он. — Я ведь действительно могу порезаться!

Он аккуратно убрал меч и положил его в сторону, осторожно снял жену с шеи и только потом вздохнул с облегчением.

Держа её на руках, он уже собирался поставить её на татами… но, встретившись с глазами, полными любви, страха и ярости, просто крепко прижал её к себе и нежно прижал губы к макушке.

На следующее утро Амико-сан получила весточку от Мотонобу: тот извинялся перед ней за вчерашний день за то, что не смог её принять и приглашал её утром «на чай». Тадамаса, увидев от кого пришло сообщение сначала вспыхнул, но, видя непоколебимое спокойствие жены, лишь поворчал и не осмелился возражать.

Встреча проходила в тясицу, в тишине, нарушаемой лишь звоном фарфора и редким шорохом ветра в саду. Мотонобу, не поднимая глаз, произнёс:

— Вы мудрая женщина, госпожа Амико-сама. Ваш муж — горячее сердце, но, судя по его рассказу, его захватили духи прошлого.

И, торопясь, не давая Амико-сан ответить торопливо продолжил:

— Однако, вопрос возврата отцовских доспехов и мечей всё ещё остаётся.

Амико-сан чуть склонила голову, её голос прозвучал мягко, но твёрдо:

— О-нии-сама, вы знаете, мой господин всегда был импульсивен. Сейчас эти «божественные видения» терзают его ум… Но его можно направить. Если бы он оказался в месте, где честь рода можно искупить служением — без позора для Эдо…

Она сделала паузу, медленно развернула тэссэн и, прикрыв им нижнюю часть лица, добавила:

— А насчёт фамильных реликвий... О-нии-сама, вы кричите о краже так громко, что вас могут услышать даже в замке Эдо. Но готовы ли вы к вопросам, которые последуют?

Она замолчала, глядя ему прямо в глаза.

— Всему Эдо известно, о-нии-сама, на что вы копите. И на чьи столы лягут отцовские доспехи, чтобы покрыть долги в Тидори-я.

Её голос стал приторно-сладким. Она сильно сузила свои не по-японски большие глаза, а уголки губок-ниточек дрогнули в змеиной улыбке. Мотонобу почувствовал это, хотя и не мог видеть её лица из-за веера.

— А продажа отцовского меча из-за долгов в кости... — тон её остался прежним, но перешёл в тихий змеиный шёпот, а губы ещё сильнее разъехались, — это ведь не «божественное видение», а бесчестие, которое Сёгун точно не простит.

Мотонобу побледнел. От этого шёпота его ярость мгновенно сменилась ледяным страхом. Он понял, что Амико-сан каким-то образом узнала о его самых постыдных планах.

— Если Тадамаса вернёт их, вы их продадите, и позор вскроется, — она покачала головой, затем, слегка оживившись, словно ей только что пришла эта мысль в голову, продолжила, — представьте, какой шум поднимется, если стража Сёгуна начнёт расследовать кражу доспехов... Они ведь проверят и ваши счета, чтобы понять, зачем вору понадобилось старое железо... А найдут — расписки из игорных домов.

— Но, если Тадамаса заберёт их с собой в Пусан... для всех это останется причудой сумасшедшего, — её голос вновь стал вкрадчивым, она открыла лицо, сложив веер и, улыбнувшись продолжила, — вы сохраните лицо, получите место советника, а долги... я помогу вам найти способ их закрыть, не привлекая внимания Эдо.

Она замолчала. Секунда тишины. Затем едва заметно перевела взгляд на свиток с картой, висевший на стене. Изящные пальчики коснулись кромки чашки, а глаза на миг задержались на южной оконечности архипелага. Она, словно невзначай, кончиком веера провела по маршруту от Эдо до Пусана…

Мотонобу проследил её взгляд: на карте чётко выделялся Пусан. Он вопросительно повторил вслух название. Затем молча приподнял бровь, а потом медленно, с уважением, кивнул.

– Море, – произнёс он негромко, будто размышляя вслух, – очищает даже те сердца, что утратили покой.

Уголки губ Амико тронула лёгкая улыбка.

– Возможно, именно это ему сейчас и нужно, – ответила она тихо.

Через месяц пришёл указ. Бумага с багровой печатью лежала на столе, холодная и неумолимая, как приговор. «Назначить главой вэгвана в Пусане» — это могло бы быть признанием заслуг, но, с учётом сложившейся ситуации, отдавало горькой насмешкой.

Престижная должность, но вдали от центра власти, где вершились настоящие интриги. Этот «юбилей» стал для Тадамасы не началом, а надгробием — памятником всем мечтам о возвращении в Эдо, что теперь окончательно ускользнули, как дым из потухшего очага.

…

Тень Хо̄дзё Масако. Начало.

В глубоких покоях замка Эдо, где воздух густ от аромата сандалового дерева и невысказанных угроз произошёл диалог.

Сёгун Империи Ямато, Токугава Иэнари, чьё благородное происхождение от клана Минамото не вызывало сомнений, не смотрел на своего вассала. Он медленно, с наслаждением вдыхал аромат чая, глядя на идеальный завиток пара, поднимающийся из керамической чашки. Его голос был тихим, почти ленивым, и оттого вдвойне опасным.

– Мацудайра-доно… Этот комичный инцидент с твоим братом... Украденные доспехи, этот бред о посещении дзигоку... Твоя невестка, Амико-сан, пытается представить это как «волю предков». Умная женщина. Очень.

Он наконец поднял взгляд. Его глаза, узкие и пронзительные, уставились на Иэясу. Тот, почтительно поклонившись тихо сказал:

– Простите, Кубо-самa, за позор, который мой недостойный брат навлёк на наш род. Его безумие...

Иэнари мягко перебил собеседника, с лёгкой улыбкой, Токугава не согласился:

– Безумие? Я бы назвал это... удобной возможностью. Твоя невестка, Иэясу. Ты знаешь, что она читает «Хэйкэ моногатари» не как красивую сказку. Она изучает её как учебник. Её кумир — не придворная дама, пишущая танка. Её кумир – Хо̄дзё Масако. «Сёгун-монахиня». Женщина, что правила страной из тени сёгуната. Ты понимаешь, о чём я?

Иэнари отставил чашку. Его голос потерял и тень лени.

– Она не просто защищает мужа. Она шьёт ему новую реальность. И игла в её руках острее катаны. Такие женщины... они не довольствуются ролью тени. Они сами начинают отбрасывать тень. Длинную. И очень холодную.

Мотонобу, сжав кулаки, скрытые в складках хакамы:

– Кубо-сама, я уверен, она всего лишь...

Иэнари вновь перебивая собеседника, уже ледяным тоном промолвил:

– Я не собираюсь казнить её. Гораздо полезнее... перенаправить их рвение. Твой брат одержим идеей чести рода? Прекрасно. Пусть служит ему на самой дальней окраине. В Пусане. А его умная жена... пусть применяет свой ум, управляя им. Вдали от Эдо. Вдали от моего двора.

Сёгун медленно поднялся, давая понять, что аудиенция окончена, но жестом остановил кланяющегося вассала

– И да, считай это не наказанием, Мацудайра-доно, а... профилактикой. Я удаляю больной зуб, пока он не начал заражать всю челюсть. Передай им моё решение. Официально – он «одержимый идеей чести». Неофициально... мы все понимаем, кого и отчего я на самом деле удаляю. Пусан — идеальное место для того, чтобы её амбиции... задохнулись в провинциальной пыли.

Тень Хо̄дзё Масако. Конец

…

Он занимал авторитетную и прибыльную должность – удачу в глазах многих. Но внутри него кипела злость. Нагаи Тадамаса, потомок великих даймё, сын младшего сына самурая из клана Мацудайра, не чувствовал гордости.

«Сослан в эту проклятую Корею», – с горечью повторил он про себя.

Для остальных он был главой японского вэгвана в Пусане — уважаемая, престижная должность. Но для Тадамасы это место было ссылкой, наказанием за прошлые ошибки.

Брат и клан отвернулись, и назначение в Корею стало постоянным напоминанием, что он больше не принадлежит к миру, которому был рождён служить. Каждый день в этой чужой стране был символом падения. Но злость подпитывала его амбиции, не давая сдаться.

«Я очищу своё имя и вернусь, чего бы мне это ни стоило!!!» — думал он, стискивая кулаки до побелевших костяшек. Его взгляд снова остановился на мечах, покоящихся на стойке катанакаке. Длинная катана и изящный вакидзаси – символы чести и преданности, дайсё, сопровождавшие самурая и в битве, и в жизни ещё с детства восхищали Тадамасу.

Эти доспехи и мечи, пропитанные историей и созданные для войны, не раз спасавшие его отца, для Тадамасы оставались не только красивыми вещами, но и его личным наследием.

Сам Тадамаса до сих пор не считал кражу семейных реликвий своим падением. Он не мог поверить, что отец обманул его и верил в свою жену, что однажды его умная Амико сможет найти то письмо отца, которое докажет его невиновность и восстановит уважение в глазах не только клана и брата, но и сёгуна и Императора.

Для него это было очередной возможностью, поскольку он всегда верил: сколько бы раз его ни сбивали, он сможет подняться.

Честь, достоинство, семейная гордость — всё это не казалось ему пустыми словами, однако, иногда досадной преградой на пути к поставленным им целям. Поэтому Тадамаса никогда не забывал про силу и выгоду, ставя на то, что укрепляло его положение, а не на то, что было правильным, с точки зрения общества.

Теперь мечи и доспехи занимали почётное место в его кабинете, хотя и были закрыты от чужих глаз: по настоянию Амико-сан нишу закрыли. Лёгкие дверцы-сёдзи, обтянутые рисовой бумагой, скрывали фамильные реликвии от чужих глаз.

Тадамаса мог любоваться ими в тишине, как горькое напоминание о прошлом, которое он упрямо отказывался признавать. Только для него они превратились не в символы позора, а в наследие-трофеи, доказывающие его силу и настойчивость.

Каждый день Нагаи, аккуратно вынимал и бережно протирал доспехи и клинок шёлковой тряпкой, хранящейся в ящике стола. Шуршание ткани по металлу успокаивало его, возвращая в детство, когда он, затаив дыхание, тайком касался этого меча, мечтая о власти и славе. Теперь меч был с ним, но вместо гордости он приносил гулкую тишину, от которой дрожали пальцы.

Физически Тадамаса был одарён недюжинной силой: он с лёгкостью мог поднять и швырнуть тяжёлый мешок весом в коку или согнуть меч в кольцо. Но в делах чести он часто следовал не строгим правилам, а собственным понятиям, что вызывало у одних восхищение, а у других — недоверие.

Над столом, по настоянию Амико, висел парный свиток: слева — стилизованное изображение хризантемы, императорской печати, справа — герб сёгуната Токугава, три листа мальвы внутри круга. Эта композиция была безупречна с точки зрения лояльности. Но Тадамаса, скользя по ней взглядом, не чувствовал почтения. Он видел лишь две безликие силы, две абстракции власти, по воле которых он, живой человек с мечом и обидой, был выброшен на этот чужой берег.

«Они, — думал он, и в этом слове сливались и сёгун, и брат, и весь этот далёкий, предавший его мир Эдо. — Они отправили меня сюда, как провинившегося мальчишку», — злобно продолжал размышлял он, сжимая кулаки до побелевших костяшек, до сих пор не понимая истинной причины его «ссылки». «Да, комфортную, но всё-таки ссылку…»

Ярость волной поднялась к лицу, багряным отливая на его массивной, словно у быка, голове. Ненависть душила его, сердце билось так, что кровь шумела в ушах. 

— Так... спокойно... — пробормотал он себе под нос. Тадамаса сжал виски массивными пальцами, проводя по ним, словно выгоняя ярость. Его шаги эхом раздавались по комнате, пока он медленно прохаживался вдоль стены, стараясь восстановить дыхание и пульс.

Его сила была не в хладнокровии, которому он редко следовал. Тадамаса был из тех, кто быстро закипает, но остывает медленно, слишком медленно.

Говорят, что сильные люди добродушны и отходчивы, однако из каждого правила есть исключения и Тадамаса был именно таким. Его физическая сила была по-настоящему чудовищной, но за ней скрывалась опасная мелочность.

Тадамаса вынашивал обиды, как тигр прячет когти, терпеливо выжидая момент для удара. Его месть была холодной и невидимой, как хищник, крадущийся в сумраке: шаг за шагом, пока жертва не осознает, что спасения нет. Если его сила внушала страх сразу, то злопамятность делала его ещё более опасным — неуловимым и смертельным.

Однако, при всей своей мелочности и расчётливости, Тадамаса по-настоящему любил только свою жену Амико. В её присутствии он словно становился другим человеком. Когда она входила, его громкий, властный голос смягчался, приобретая осторожные, почти заискивающие нотки.

Этот контраст выглядел почти комичным: высокий рост, мощное тело, грубые манеры — всё это внезапно превращалось в трепетное внимание. В её присутствии сильная и непреклонная фигура теряла часть своего величия, обнажая ту сторону, которую никто больше не видел.

Амико-сан, казалось, приняла его назначение как должное. Она умело управляла его вспыльчивым характером, превращая его в инструмент в своих руках. Для неё его любовь была не только чувством, но и способом держать Тадамасу под контролем.

Её власть над этим тигром была полной. Одного взгляда или короткого, резкого жеста хватало, чтобы он смиренно склонил голову. А затем, словно ничего не произошло, она позволяла ему целовать её изящные ножки, как будто это было его собственное решение, а не результат её холодного взгляда и колких замечаний.

Несмотря на грубость, гневливость и недюжинную физическую силу, Тадамаса любил её искренне. Эта любовь была единственным проявлением его человечности. На жену он никогда не кричал. Да и на детей тоже – как можно было повысить голос на маленькую Сору?

Она была точной копией матери: белоснежная кожа, лебединая шея, пытливый взгляд, впитывающий весь мир. А голос… ах, этот голос! Звенящий и переливчатый, как колокольчики на ветру, он казался Тадамасе настоящим волшебством. Жена в миниатюре, не иначе. И глядя на дочь, он каждый раз словно заново влюблялся – в её мать.

Кэн, крепкий и задиристый, с глазами, полными огонька и настойчивости, был словно второе воплощение Тадамасы. Такому можно было и взбучку дать — конечно, исключительно в воспитательных целях. На сына у Тадамасы были особые планы.

...

Митиюки Кэна. Начало.

Старший из детей, Кэн был юношей двадцати одного года, который, по воле Богини Каннон и стараниям матери, унаследовал силу и решимость отца. Высокий, широкоплечий, с огнём в глазах, он напоминал молодого тигра, готового к прыжку.

Тадамаса решил очистить своё имя через репутацию, которую Кэн должен был заработать на службе. Когда он узнал, что даймё клана Мацумаэ по воле императора собирает самураев для защиты северных рубежей, то увидел в этом шанс. Не раздумывая, Тадамаса отправил сына на суровый остров Эдзо, подальше от дома и последствий своего позора. Он ухватился за эту возможность, как за спасительную соломинку.

Чтобы придать своему решению больше веса, Тадамаса лично отправил гонца в Эдо с письмом императору. В нём он излагал своё намерение отправить сына на службу для защиты северных рубежей, преподнося этот шаг как добровольную жертву во имя страны и чести семьи.

«Если Кэн отличится на Эдзо, это может смягчить моё наказание. Возможно, я вернусь в Эдо», — размышлял Тадамаса, ощущая, как его планы начинают обретать форму.

Но за этим решением Тадамасы скрывалось не только желание восстановить репутацию. Кэн напоминал ему о собственном падении, и отправка сына в суровые края приносила странное облегчение.

Кэн молча подчинился приказу. Он знал, что отказ невозможен, но в душе кипело возмущение. Для отца он всегда был лишь инструментом, и это решение лишь подтвердило его мысли.

Кэн не знал всех подробностей семейной драмы, разыгравшейся более двадцати лет назад. Но однажды, в детстве, он забежал домой попить воды и невольно услышал громкий голос отца, перекрываемый звонким голосом матери. Он не собирался подслушивать, но отец говорил так громко, что не слышать было невозможно.

Мать упрекала отца за какие-то доспехи и мечи, которые он когда-то давно украл у своего старшего брата, что он никогда не сможет очистить своё имя, если… — Кэн тогда быстро ушёл во двор, не дослушав этот разговор.

Но теперь, узнав, что отец отправляет его на остров Эдзо, он понял: это не просто приказ — это попытка отца искупить свои прошлые грехи. Однако, как послушный сын, Кэн подчинился, скрывая сомнения за маской решимости. Он понимал, что такое честь и сыновнее послушание. В отличие от Тадамасы, который верил, что сила оправдывает любые средства, он хотел идти другим путём. Для него имя семьи было не просто поводом для гордости, но и ответственностью, требующей уважения.

Молодой, сильный и горячий, Кэн напоминал Тадамасу в его возрасте, но, в отличие от отца, он стремился к справедливости и знал, что такое честь.

Кэн мечтал служить не по приказу, а чтобы доказать свою ценность — себе и миру. Он хотел стать мужчиной, а не жить в тени громкого голоса Тадамасы, не видеть его жестоких «развлечений», которые разрывали душу.

Отец наслаждался демонстрацией своей силы, случайно калеча ради прихоти, упиваясь властью, но после замечаний жены. После этого Тадамаса, чтобы не тиранить своё ближайших подчинённых и слуг, часто сопровождал корабли с корейской данью, отправляющиеся на Цусиму, где спускал свой накопившийся гнев против пиратов. 

Для Кэна видеть это было невыносимо. Каждый удар, нанесённый слабому, каждое униженное лицо жертвы только укрепляли его решимость стать другим — сильным, но справедливым.

Суровый остров Эдзо, с его айнами, северным ветром и русскими угрозами, стал для Кэна символом испытания. Здесь ему предстояло доказать верность родине и семье, которая несмотря на поведение отца не утратила для него значение.

Кэн сначала уехал два месяца назад, начав службу на северных рубежах. Освоение новых территорий открывало перед ним перспективы, и успех здесь мог стать ключевым шагом в его карьере.

Однако, путь к этим перспективам был непрост. Вечный холод, снег, угрозы русских моряков и конфликты с айну делали жизнь на севере тяжёлой. Ограниченные ресурсы и неразвитая инфраструктура лишь добавляли трудностей.

Для Кэна каждый день, проведённый на этом острове был битвой: за уважение, честь, своё имя и… за очищение имени отца. Этот чужой, враждебный мир с его холодными ветрами и постоянными опасностями превращал каждое утро в испытание. Но именно здесь, под бескрайним небом и в снегах, выковывалась его сила, которая не только укрепляла тело, но и закаляла дух, даруя уверенность и цель.

Кэн верил, что достоинство определяется поступками, а не наследием. С каждым днём, каждой победой — пусть даже маленькой — его сила росла, которая превращала его из сына своего отца в человека с собственным именем и судьбой.

В профессиональной карьере Кэн добился успехов, которых сам от себя не ожидал. Всего за два месяца он получил звание, которое для большинства оставалось недостижимым даже спустя годы службы.

Он был уверен, что всего добился сам, но в глубине души подозревал, что за его стремительным продвижением и внезапными успехами стоит невидимая рука его матери – доброй и мудрой Амико-сан.

Нагаи Тадамаса не подавал виду, но в глубине души гордился сыном. Наблюдая за ним, оценивая его поведение, он понимал: несмотря на кровное родство, Кэн — был другим, суджи га чигаи – «сделанный из другой породы». Для него вопросы чести и долга святы.

Тадамаса верил, что Кэн вернётся закалённым, как клинок, прошедший тысячу ударов молота и ледяную воду. Сын должен был стать его продолжением, его лучшей версией, и Тадамаса не сомневался, что он справится.

Иногда, казалось бы, полностью погружённый в дела, Тадамаса замирал, бросая взгляд на нишу с доспехами и мечом. В эти редкие мгновения его мысли улетали к сыну — второму своему воплощению, которое однажды станет его гордостью.

При всей своей вспыльчивости, злопамятности и склонности к интригам, Нагаи Тадамаса всё же оставался семьянином. По-своему.

Митиюки Кэна. Конец.

...

Когда Амико-сан узнала о позорной краже, её переполняли гнев, стыд и разочарование.

«Какой позор для нашей семьи, для нашего имени!» — думала она, обдумывая, не отмежеваться ли от действий мужа, чтобы сохранить свою репутацию.

Она вспомнила, как остановила мужа от совершения сэппуку, и едва заметная улыбка коснулась её губ-ниточек.

«Это шанс, — продолжала размышлять Амико-сан, — шанс для меня, для нас, — напомнила она себе об этом, принимая решение поддержать мужа. Да, это не Эдо... Но и не смерть».

Амико-сан умела видеть возможности там, где другие видели только поражение. Пусан, удалённый от центра власти, давал свободу и влияние, чтобы укрепить их положение.

Вместо порицания она выбрала другой путь. Её поддержка помогла Тадамасе сосредоточиться на новом этапе жизни, но в глубине души она действовала не только из-за любви, а из расчёта и холодного прагматизма.

Тадамаса старался держать слово и «утихомиривать нрав», но выпускал пар на слугах. Однажды, вспылив из-за письма с задержкой поставки для клана Такэда, устроил фарс.

Он вспомнил случай, когда его гнев не знал предела. Перед ним стоял посланник с вестью, которая разожгла ярость. В его глазах читался, нет не страх, а непонимание.

Тадамаса помнил, как горячая волна ярости захлестнула его, затуманив всё вокруг. Он не думал о последствиях, но что-то пошло не так и вместо взбучки гонцу он попал даже не в странную и несмешную, лично для него ситуацию, когда вместо наказания, он невольно оказался в объятиях придурковатого женоподобного посланника.

— Господин, помните, как вы интересно провели переговоры с гонцом поставщиков, не находите? – с улыбкой спросила она, поставив чашку на стол. Её голос звучал тихо, но без намёка на насмешку.

Тадамаса сел напротив, его лицо ещё сохраняло отпечатки недавнего конфликта. Он посмотрел на неё смущённо, вспомнив, что произошло утром.

— Так получилось, — нахмурившись ответил он, ему стыдно было вспоминать об утреннем позоре. Амико-сан лишь улыбнулась, прикрыв лицо веером.

…

Переговорная митиюка Тадамасы. Начало.

Утро началось с тревожного знака. Посланник, покрытый дорожной пылью, вручил старшему слуге письмо от партнёра, тот сразу же отнёс его в кабинет Тадамасы.

Глава японского вэгвана в Пусане лениво развернул послание. Первые же строчки, выведенные аккуратными иероглифами, заставили его пальцы непроизвольно сжаться: «Отсрочка на два-три дня… непредвиденные обстоятельства…»

Бумага хрустнула в его кулаке. Ногти впились в ладонь, но боль терялась в волне гнева. Некогда влиятельный клан Такэда уже передал аванс. Они не просили – они требовали, как в былые времена, когда их власть простиралась от портов Пусана до императорского двора и их слово решало судьбы провинций. Теперь их позиции шатались, но прежняя бескомпромиссность и бесцеремонность в общении остались. 

«Сломанный меч всё ещё может убить», — вспомнилась ему поговорка.

Послание опять жалобно хрустнуло в его пальцах. Гнев поднимался по спине горячими волнами, но красивое аристократическое лицо оставалось холёным и гладким, как поверхность озера в безветрие.

Старший слуга, потупив взгляд, ждал от хозяина приказаний — он не смел взглянуть ему в глаза. Тадамаса разжал пальцы. На смятом письме остались кровавые полумесяцы от ногтей.

Для Тадамасы вопрос был именно в деньгах, потому что, если он получал деньги от кого-то, то забрать их у него было практически невозможно.

Однако, если клан не получит рис в срок, это станет ударом по его репутации, но не это его страшило, куда страшнее было другое: они решат, что он слаб и не уже может управлять японским кварталом в Пусане, а слабаков нигде не уважали. Для Тадамасы это значило больше, чем любые потери.

Но как справиться с ситуацией, не потеряв лицо и сохранив связи?

— Господин? — осторожно кашлянул старший слуга.

Тадамаса разжал кулак. На смятом письме остались красные отпечатки ногтей.

— Вызови ко мне гонца, — коротко рыкнул он, как почуявший добычу тигр.

Кто-то вошёл, Тадамаса стоя спиной ко входу, ощутил лёгкое движение ветра и сразу же пошёл в атаку:

— Слабый, неумный человек! — бушевал Тадамаса, не поворачиваясь. Он сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Задержка на два дня?

В его мире это был позор хуже смерти.

— Вы это мне, господин? — за спиной раздался до боли знакомый голос, словно колокольчики рассыпались на утреннем поле.

Тадамаса резко обернулся. Перед ним была его жена, Амико-сан, которая проворно прошла по кабинету, проходя мимо столика уронила веер, но не стала останавливаться и поднимать его, а быстро направилась в сторону мужа, при этом спокойно объясняя:

— Столько лет и, наконец, первое откровение, — пока Тадамаса приходил в себя от её неожиданного появления и пытался сформировать оправдание, Амико-сан быстро подходя к мужу, продолжала говорить:

— Слуга прибежал в мои покои и сказал, что прибыл гонец от поставщиков для клана Такэда. Давай сюда! Готовься ко второму приветствию!

Она встала перед мужем и требовательно протянула красивую ухоженную ручку и быстро посгибала изящной ладошкой, подгоняя мужа мимикой глаз и бровей.

Тадамаса пытался разгладить смятое письмо с окровавленными следами, но она быстро выхватила его, на ходу расправляя смятый кусок рисовой бумаги и юркнула за ширму, стоящую в дальнем углу кабинета.

В кабинет вошёл гонец — симпатичный слегка женоподобный молодой человек, с большими выразительными глазами. Он стоял перед ним, дрожа всем телом. И, всё же, несмотря на напряжённость ситуации, он, опустив голову, критически рассматривал свои красивые ухоженные ногти.

«Конечно, ситуация сложилась неприятная, — думал он, — но не я же в ней виноват».

Хотя, понимая опасность ситуации, от волнения виски посланника покрылись каплями пота, он периодически слегка приподнимал голову, наблюдая за хозяином кабинета. Тело его держалось прямо, а ноги переступали, словно в странном танце, не соответствующей напряжённой ситуации.

Тадамаса недовольно разглядывал посланника, его разозлил внешний вид молодого человека:

«Что это за клоуна прислали мне поставщики? Он что издевается надо мной? Надо мной»

— Как ты СМЕЕШЬ приносить мне ЭТО? — голос Тадамасы напоминал грохот обрушившейся крыши. — Ты просишь отсрочку у тех, кто смеётся за моей спиной?

Тадамаса хотел лишь отвесить смачную пощёчину, он замахнулся, но гонец закатив глаза, рухнул на пол ровно в тот момент, когда ладонь главы японского вэгвана просвистела сквозь пустоту и он всем весом приземлился на лакированный столик для чайных церемоний.

Хрусь — Стол сломался под его весом.

— ЁКУСЁЁЁ! — рёв Тадамасы смешался с треском дерева. Он вскочил, хватаясь за поясницу, и тут же наступил на веер жены (она случайно уронила его, когда входила в кабинет). Хрясь.

— Кто разбросал тут этот... АААА!

Он узнал веер жены, но не успел осознать ужас своего поступка, потому что пока он пытался устоять на ногах, они разъехались и он плечом врезался в токонома с доспехами и мечами отца. Ширма сложилась пополам, укутав его словно саван. Тяжёлые отцовские доспехи и мечи больно стукнулись об голову главы японского вэгвана.

Из-под ширмы донёсся приглушённый вопль:

– Когда я встану... ты умрёшь... в страшных... муках...

Посланник уже пришёл в себя, но, услышав этот рёв, сознательно закатил глаза и снова рухнул на пол, искусно прикусив язык для правдоподобности.

Но Тадамаса не сдавался. Выбравшись из-под обломков токонома, со шлемом отца, надетым набекрень, который теперь напоминали рога оленя. С повреждённой ногой, держась за поясницу, он заковылял к «бесчувственному» посланнику, поднял его одной рукой и припечатал к стене, вдавив его спиной так, что тот оставил отпечаток на стене кабинета.

Он вновь опустил роковую ошибку: отпустил посланника, чтобы размахнуться для удара, но тот, как тряпичная кукла, бухнулся прямо в его объятия.

На секунду воцарилась неловкая тишина. Они стояли, сплетённые в странном танго: Тадамаса — с лицом, алым от ярости и стыда, а посланник – притворно бездыханный, но дико напуганный: икающий и стучащий зубами.

Из-за ширмы раздался лёгкий нервный смешок. За ней стояла Амико-сан. Они только что договорились с мужем, что она будет присутствовать на его встрече с гонцом.

Она слышала, как посланник вошёл в кабинет и, после громких ругательств со стороны мужа, раздался стук, а потом жуткий грохот. Затем приглушённый вопль мужа, какой-то хруст.

Амико-сан решила выглянуть из-за ширмы. Тадамаса неловко «обнимал», а, вернее посланник бесчувственным телом лежал на груди её мужа, как женщина, крепко прижимаясь, рыдала на его теле, словно признаваясь ему в верности.

Тадамаса увидев жену хотел рявкнуть, но потом он вспомнил, зачем она здесь и неловко, понимая двусмысленность сложившейся ситуации, со всей силы оттолкнул посланника так, что тот на этот раз, по вине мужа, действительно потерял сознание стукнувшись головой о стену.

— Мой герой, насмешливо произнесла жена, — наконец-то мои уроки дипломатии не прошли для вас даром, и вы начали обниматься с партнёрами по переговорам или нет, что это я говорю, я же видела, как этот партнёр упал в ваши объятия.

— Это ты виновата, разбросала здесь свои вещи!

Рявкнул глава Пусанского вэгвана, потирая ушибленную поясницу и без перехода, красный от стыда и неловкой ситуации, быстро опустил взгляд, хромая подошёл к уже слегка открытым сёдзи, видимо гонец неплотно задвинул их, с грохотом полностью их раздвинул и грозно крикнул в пустой коридор:

— Эй, намакэ-яро (лентяи)! Где вас тэнгу носят! Быстро убраться в кабинете и заберите этого… — И уже не глядя вновь с силой стукнул дверями сёдзи, закрывая их.

Амико-сан, подошла к сломанному столику, подобрала сломанный веер и укоризненно покачала головой.

— Мой господин, вы даже не удосужились внимательно прочитать записку…

Но господин повёл себя странно, не слушая жены, он прошёл за стол, сел в кресло, положил свою голову на руки и… засопел.

— Утомился, — саркастически констатировала жена, — как-то быстро прошли переговоры. Переговаривающиеся стороны пришли к соглашению и уснули… один добровольно другой насильно.

Она подошла к столу, склонилась над спящим Тадамасой и задержала взгляд на его лице. Усталость от странно проведённых утренних «переговоров», смягчила его утончённые черты. В его лице проступило что-то детское и беззащитное, то, что удивило её ещё в первые месяцы после свадьбы.

Физически сильный, грозный, импульсивный и безжалостный, которого все боялись или, по крайней мере, опасались, во сне он превращался в большого тихо посапывающего ребёнка.

Она погладила его по щеке и вышла. В коридоре слуги, прятавшиеся за сёдзи, давились от смеха.

— Никто не должен знать, что произошло, — строго сказала она, но, встретившись с их взглядами, сама едва удержалась от улыбки.

Переговорная митиюка Тадамасы. Конец.

…

Тадамаса покраснел и отвернулся, скрывая свои эмоции. Такая глупая ситуация. Этот хлипкий, гонец, как его угодило упасть ему прямо на грудь? Вот теперь даже Сайо который час не может привести его в чувство.

«Ладно придёт в себя, я ему», —он в ярости сжал своё огромный кулак.

По всей видимости, жена, наблюдающая за им внимательно, весело улыбнулась и слегка похлопав его по крепко сжатому кулаку миролюбиво сказала:

— Господин, мне кажется, одного раза было достаточно. Если вы его ещё раз обнимете, он этого не переживёт, как думаете?

Тадамаса невольно усмехнулся. Только своей жене он позволял подобный тон. Он помнил: с того самого дня, как украл её из отцовского дома, Амико ни на миг не показала страха. Она не плакала, не умоляла отпустить, как поступила бы любая другая юная девушка.

Вместо этого она спокойно и жёстко поставила ему условия, что будет с ним, если он не станет ей беспрекословно подчиняться. Конечно, он мог бы сломить её силой… но как поднять руку на женщину, да ещё и такую красавицу?

Да и, зная её характер, он понимал: она скорее умерла бы, чем покорилась насилию. Тем более что Тадамаса знал, что кумиром Амико с юности была Хо̄дзё Масако — монахиня, которая управляла сёгунатом и женщина, чьё имя стало символом несгибаемой воли.

Амико была для него не просто женой. Её красота, ум и холодная решимость делали её единственной, перед кем он ощущал трепет. За более чем двадцать лет брака их любовь не угасла, оставаясь прочной, как узел, завязанный временем… По крайней мере, со стороны Тадамасы.

У Амико-сан любовь со временем уступила место стойкой привязанности: осознанной, но такой, в которой она не хотела признаваться даже себе. Ей было просто удобно с ним – большим, глупым, гневливым, но таким родным и управляемым увальнем.

Она любила его, но по-своему. Никогда не упрекала вслух, тем более при детях, словно и не было позорных ошибок, о которых стоило напоминать. Там, где другая бы высказалась, она молчала. И именно это молчание делало их союз удивительно прочным.

В финансовых делах он был тюфяком. Да, Тадамаса и сам знал это. И, что не менее важно, осознавал, что без вмешательства жены он был бы беспомощен.

После позорной истории с отцовским наследством Тадамасы, Амико-сан была уверена: он никогда больше не возьмётся за серьёзное дело без её совета и это её устраивало. До последнего инцидента.

Его грозный вид и вспыльчивость могли сорвать любые переговоры, но Амико-сан, не просто умная, а по-настоящему проницательная, всегда зорко следила за его действиями. На случай, если он забывал об осторожности, за бёбу (ширмой) в переговорной она незримо присутствовала, словно невидимый дирижёр, направляя ход беседы.

Если переговоры заходили в тупик, Амико-сан незаметно подавала сигнал — сделать паузу, пересмотреть позицию и вернуться с новым подходом.

Тадамаса понимал этот знак, хотя ворчал:

— Видела, какой дохляк? Тяжелее пера в жизни не поднимал! — или:

— Тупой, упрямый болван, о чём с ним можно говорить? — При этом демонстративно напрягая мускулы, будто это был его главный аргумент.

Амико-сан слушала мужа, не перебивая, лишь мягко кивая, её взгляд оставался сосредоточенным, но в мыслях мелькнула ироничная мысль: «Какие же вы оба бараны» уголки её губ дрогнули. Она улыбнулась сначала «упрямому болвану», а затем добавила мысленно с самой нежной из своих улыбок: «и упёртому барану».

В конце концов Тадамаса всегда соглашался с Амико-сан, и всё решалось так, как хотелось ей. К тому же её решения, как правило, устраивали всех.

Несмотря на свои недостатки и промахи, Нагаи Тадамаса оставался важной фигурой. Его амбиции, подпитанные злопамятностью и стремлением к власти, не угасли. Амико-сан, как опытный стратег, направляла эту энергию туда, где могла извлечь выгоду.

Сейчас, в своей резиденции, Тадамаса ожидал прибытия корейского посланника. Молодой дипломат Ли Ён вёз дары и письмо от самого советника-короля Ли Су Иля.

Осеннее солнце будто замерло в зените, не желая двигаться к западу, хотя уже наступил Час Козы. Небо оставалось чистым и лишь редкие облачка проплывали мимо, на мгновение заслоняя свет и отбрасывая на землю хрупкие, испуганные тени.

Одна упрямая тучка замерла у самого светила, словно решая, то ли закрыть ленивое солнце, то ли пытаясь подтолкнуть его к горизонту.

Воздух, прохладный и прозрачный, наполнился запахами сухой травы и нагретого дерева. Казалось, сама природа замерла в ожидании беседы.

Тадамаса подошёл к окну: с дерева во дворе сорвался жёлтый лист. Он долго кружил в пустоте, прежде чем с тихим шелестом коснуться камней. Глава Пусанского вэгвана уже отвёл свой взгляд, но в душе затаилось смутное тревожное ощущение.