Глава 19. Дзадзэн, дипломатия через боль и… милосердие

Когда достойная последовательница Хōдзё Масако находит помимо сильного ещё и умного ученика, способного исполнить её замыслы, тогда власть становится ближе, чем когда-либо.

В коридоре раздались тяжёлые шаги. Сёдзи резко раздвинулись, и в проёме показался Тадамаса. Он вошёл в свой кабинет, и его появление было как всегда внушительным: широкие плечи, уверенная осанка и пронизывающий взгляд, который сразу обратился к мечу.

— Я вижу, ты рассматриваешь меч моего отца, — сказал он, подойдя ближе. Его голос звучал твёрдо, но не грубо, а как-то, как показалось молодому человеку тепло, по-домашнему.

— Как он тебе?

Ли Ён поклонился, отдавая дань уважения:

— Он великолепен, Тадамаса-сама. Это настоящее произведение искусства.

Тадамаса прищурился, словно оценивая искренность этих слов, затем резко махнул рукой в сторону подставки:

— Если хочешь, можешь взять его в руки, чтобы ощутить настоящий дух самурая.

Ли Ён на мгновение замер, осознавая значимость предложения, озвученного хозяином Пусанского офиса. Он коротко взглянул на Амико-сан, которая едва заметно кивнула, подбадривая его.

Молодой посол слегка растерялся и оглянулся в поисках шёлкового платка, чтобы взять меч из катанакаке. Ему не терпелось взять меч, но он помнил, что поскольку удостоился чести взять фамильную катану, что брать просто рукой меч, по японской традиции, может быть расценено, как оскорбление памяти предков.

Затем, по-видимому, что-то вспомнив, он вытащил из полы ханбока мёнчжу – шёлковый платок, корейский аналог японского фукусо, и почтительно двумя руками, принял катану из рук хозяина офиса.

Тадамаса наблюдая за поведением корейского посла, уважительно заулыбался. Амико-сан, стоя немного позади мужа, бросила короткий взгляд на молодого посла и тоже одобрительно кивнула.

Удерживая ножны – сая – левой рукой, правой он плавно потянул за рукоять, освобождая клинок. Он вытянул руку слегка вперёд и вверх и ха – лезвие обнажилось, тускло сверкнув под неярким тёплым светом ламп.

Понимая ценность клинка, он не посмел коснуться стали пальцами. Он, держа меч, даже через шёлковый платок, ощутил под ладонью шероховатую кожу ската, и медленно обнажил лезвие для осмотра, любуясь игрой света на металле.

Это была его первая встреча с боевой катаной – мечом, который пережил множество сражений. Её вес оказался неожиданно лёгким, но вместе с этим, он почувствовал, словно через металл передавалась энергия её хозяина, отца хозяина офиса.

— Этот меч был с моим отцом в каждой битве, – проговорил Тадамаса, его голос звучал задумчиво. — Он защищал его, но однажды отец сказал мне, что, если сила используется без ограничений, то она ослепляет разум самурая и, что слишком часто поднимаемый клинок... может в конечном итоге повернуться против самого хозяина катаны.

Ли Ён, слушая Тадамасу, слегка приподнял меч, внимательно осматривая лезвие. Он прищурился: его заинтересовали линии закалки, выполненные по технике хамон: они выглядели, как струящийся поток, что как помнил Ли Ён, символизировало неизменность пути воина.

Он смог разглядеть «ниэ» и «ниои» – крошечные сверкающие кристаллы мартенсита, рассыпанные вдоль линии закалки. Они выглядели как звёздная пыль на поверхности благородной стали. 

— Этот хамон... – Ли Ён чуть наклонил клинок, ловя свет. — Подобный рисунок «нотарэ» и такая чистота стали... Неужели это работа мастера Канэмицу из школы Бидзэн? Я читал, что его мечи славились не только остротой, но и этой невероятной мягкостью линий.

Тадамаса удивлённо усмехнулся, и в его взгляде впервые промелькнуло не просто любопытство, а искреннее изумление, смешанное с уважением к глубоким познаниям корейского посла в японском оружии.

Мальчик действительно увлечён катанами, – подумал Тадамаса. – Наверное, как рассказывала Амико, он унаследовал эту страсть от своей матери Киёко».

Он посмотрел на жену, которая коротко кивнула и улыбнулась, словно подтверждая его мысли. Вслух же он сказал:

— Нет, это работа мастера Сёнина, – он сделал короткую паузу, изучая лицо немного смутившегося посла, и затем непривычно мягко похвалил молодого человека, – но ты прав, Канэмицу учился у великих кузнецов Бидзэн.

Ли Ён немного рассеянно кивнул и вновь углубился в изучение лезвия катаны. Уверенно держа за рукоять фамильного оружия, он внимательно вглядывался в иссини-матовую сталь, от которой, казалось, веяло ледяным спокойствием.

Этот неуловимый холод времён, исходящий от металла, странным образом смешивался с теплом его руки, сжимающей самэгаву. Меч словно отвечал на молчаливый интерес молодого человека, будто безмолвно рассказывая ему о великих битвах. Это был странный, почти мистический момент – связь, которую невозможно объяснить словами.

— Прекрасная работа, не так ли? – раздался голос Тадамасы, нарушая момент созерцания.

Молодой посол слегка вздрогнул, но быстро взял себя в руки, переведя взгляд на Тадамасу, стоявшего в нескольких шагах от него: тот стоял, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за каждым его движением.

Взгляд хозяина кабинета был тяжёлым, но не враждебным, скорее испытывающим.

— Действительно прекрасна, Тадамаса-сама, – ответил Ли Ён, чуть наклонив голову. – Этот меч словно рассказывает историю тех, кто держал его в руках, – он поклонился, отдавая дань ушедшему в мир духов Мацудайре Мотонобу.

Он сделал небольшую паузу, словно собираясь перед тем как продолжить.

— Но больше всего меня поражает то, как мирно он лежит в ножнах под вашим присмотром, – он бросил короткий взгляд на подставку для мечей и медленно проговорил:

— Говорят, что истинное величие правителя не в количестве выигранных битв, а в умении сохранять сталь холодной, – он вновь сделал паузу и уже тише добавил, – и ваш отец был прав, наставляя вас, что слишком часто поднимаемый клинок... может в конечном итоге повернуться против самого хозяина катаны.

На лице Тадамасы мелькнула тень удовлетворения, но не понимания. Он коротко кивнул, признавая слова Ли Ёна достойными. В отличие от мужа, Амико-сан оценила слова молодого посла и, не глядя на молодого человека, задумчиво перебирала пластинки своего тэссэна.

Затем она подняла взгляд и её глаза встретились со взглядом с молодым человеком и едва заметно покачала головой, словно предупреждая его:

«Я поняла твой намёк, но стоит быть осторожнее со словами, – и незаметно перевела взгляд на мужа». Тихий, сухой шелест металлических пластин тэссэна в тишине кабинета, словно подтвердил её предупреждение молодому человеку.

Молодой посол слегка кивнул ей, выражая благодарность и молчаливое согласие; затем он вновь перевёл взгляд на лезвие катаны.

«Если он когда-нибудь узнает настоящую причину, по которой эти доспехи и мечи хранятся здесь… – подумала она, не отводя взгляда от Ли Ёна: он с каким-то почти детским восторгом не мог оторвать взгляда от катаны, – это станет для него ударом, судя по его трепетному отношению к мечу. Тогда… чтобы Сора-тян сохранила с ним отношения, придётся приложить куда больше усилий, чем сейчас».

Она отвела взгляд от молодого человека, сложила веер, но не спрятала его, продолжала размышлять.

«Мы должны постараться, если, конечно, хотим, чтобы Ли Ён сохранил любовь к нашей дочери. Пока молодой посол ещё не готов узнать правду о происхождении этих реликвий, но рано или поздно Тадамаса должен будет сделать сложный для него выбор – он должен будет сам рассказать историю происхождения этих фамильных реликвий. Потому что, если мой план в отношении молодого посла сработает, то ему придётся поехать в Эдо для встречи с сёгуном. А в столице «добрые» люди из окружения старшего брата, обязательно найдут возможность рассказать свою версию того, как в руках моего мужа оказались эти семейные реликвий».

Она внутренне улыбнулась, вспомнив как сама отреагировала на его дикую историю с точки зрения нормального человека: историю про дзигоку, комнату для встреч, и отца, ушедшего в мир духов, который во сне дал ему своё «благословение» забрать доспехи и меч».

Для неё самой это было невероятной историей, а предугадать реакцию молодого человека было несложно – он подумает, что Тадамаса просто рехнулся, также как в своё время решил сёгун и отправил его в Пусан.

Теперь она уже с сомнением перевела взгляд на мужа, горделиво улыбающегося и, грустно вздохнула, подтверждая собственные опасения.

«Хотя этого пока, увы, этого не видно».

Но вслух она сказала:

— Ли Ён-сан, – обратилась она, её голос звучал мягко, и в нём прозвучала едва уловимая нотка предупреждения.

— Этот меч – символ того, что каждое решение имеет свои последствия. Надеюсь, он станет для нас вдохновением… а не средством для достижения цели.

Ли Ён встретил её взгляд и склонил голову в знак благодарности:

— Благодарю вас, Амико-сама. Я сохраню ваши слова в своей памяти.

На миг в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом ветра за стенами кабинета.

Амико-сан лишь слегка улыбнулась, опустив глаза, но Ли Ён заметил, как её взгляд скользнул по мечу. Его мысли вновь вернулись к её словам: «Гармония не всегда отражает истину».

Она внимательно наблюдала за Ли Ёном, который с увлечением и благоговением продолжал разглядывать катану. Его осторожные движения, то, как он касался гравировки на тсубе, выдавали его неподдельное восхищение.

Амико-сан отметила, как его руки едва заметно дрожали в самом начале, когда он только взял меч, но со временем его жесты обрели твёрдость и уверенность. А знания, которые он показал о японском оружии были достойны уважения.

«Человек, даже самый скрытный, раскрывается в такие моменты, а посол слишком молод и ещё не научился скрывать своих истинных чувств», – подумала она, чуть склонив голову набок. Он ей напомнил подругу детства и свою мать – Киёко, с таким же трепетным отношением к катане.

Амико-сан незаметно вздохнула, глядя, как он, приблизив к себе лезвие, словно заворожённый, водил взглядом по древним линиям закалки.

— Ли Ён-сан, – наконец произнесла она, её голос прозвучал тихо, но достаточно чётко, чтобы прервать его мысли.

Ли Ён замер, словно выныривая из другого мира, и медленно поднял взгляд. Ему потребовалось мгновение, чтобы собраться, прежде чем он ответил.

— Простите, Амико-сама... Я.… – начал он, но замолчал увидев, как

Амико-сан, мягко улыбнувшись, подняла руку, чтобы остановить его.

— Ли Ён-сан, не стоит извиняться, ваша увлечённость говорит о том, что вы не просто дипломат, но и человек, знающий историю и традиции страны Ямато. Это редкое качество, – она вновь стала обращаться к нему на – «вы» из чего молодой посол сделал вывод, что очередной этап его проверки он, по-видимому, прошёл.

Её слова были доброжелательны, но Ли Ён почувствовал, что она всё ещё наблюдает за ним. Её взгляд оставался цепким, внимательно фиксируя каждую его реакцию.

— Благодарю за ваши слова, Амико-сама, – ответил он, слегка поклонившись, и всё ещё держа меч в руках.

— Вы сказали, что уроки меча важны для вас, – продолжила она, её голос звучал мягко, по-домашнему, – но иногда важны уроки, которые мы получаем от других на важных этапах нашей жизни.

Её взгляд вновь задержался на катане. Она видела, что Ли Ён за это короткое время, словно духовно сблизился с клинком. Он держал его так, будто меч говорил с ним без слов, рассказывая легендарную историю побед и поражений бывшего хозяина.

«Он держит катану так, будто она на какое-то время стала частью его души, — подумала Амико-сан. — Как будто он знает историю катаны, даже не зная своей собственной. Интересно, догадывается ли он сам о том, что его кровь, тесно связана с этой родной ему по рождению землёй?»

— Ли Ён-сан, – добавила Амико-сан чуть тише, – катана – это не только история, но и зеркало. Иногда она может показать то, что мы скрываем от себя.

Её слова звучали тихо, но твёрдо, хотя молодой человек до сих пор чувствовал в её тоне какое-то домашнее тепло. Молодому послу показалось, что она говорит вовсе не о катане.

Он слышал в её словах словно скрытое напоминание о его прошлом или, возможно, это было предупреждение перед предстоящими переговорами о дани. Истинная хозяйка Пусанского Вэгвана, словно намеренно давала молодому человеку время для размышлений.

Амико-сан видела, что молодой посол пытается контролировать проявление своих эмоций. Но её намётанный в оценке людей взгляд отметил, как его зрачки слегка расширились, а взгляд стал рассеянным. Пульс на его шее невольно дёрнулся, а катана, которую он держал в правой руке слегка опустилась. Его свободная левая рука невольно потянулась к вороту ханбоку, там, где у него висел кулон матери, но он, мгновенно восстановив самообладание, изменил её траекторию и лишь поправил рукав ханбока.

Затем черты его красивого лица неуловимо изменились: было видно, что он уже собрался и перевёл уже сосредоточенный взгляд на лезвие катаны.

Все эти мелкие изменения в мимике и поведении молодого посла произошли за считанные секунды, но были чётко отмечены опытной Амико-сан.

Ли Ён вновь незаметно перевёл взгляд на неё, стараясь уловить скрытый смысл её слов. Он понимал: обнаружив такую страсть к катане и дальнейшим своим поведением, он выдал свою уязвимость.

«Ох, как нехорошо, – досадливо подумал про себя молодой посол,– тем более перед переговорами об увеличении дани».

Однако, он опять ошибся в оценке Амико-сан, которая, скорее, положительно оценила его знание об оружии и истинно японскую, сдержанную восторженность при виде катаны.

То, как он принял меч от Тадамасы. Почтительно, без суеты и спешки. Было видно, что молодой человек взволнован предложением мужа: посмотреть катану близи. Но он в порыве нетерпения, не схватил цуку голой рукой, а обернул её с помощью шёлкового платка и только затем плотно обхватил рукоять, оплетённую кожей ската.

Амико-сан вспомнила, как нежно и трепетно молодой человек проводил по лезвию катаны взглядом, – не позволяя себе коснуться его голой рукой. Держа меч на вытянутой руке, он, словно безмолвно, духовно общался с мечом… Это говорило ей о том, что вопрос происхождения молодого человека для неё больше не стоял.

«Он – один из нас, – подумала она с лёгкой улыбкой. – Даже если он сам этого ещё не осознаёт. И, возможно, именно это сделает его сильнее».

Он поднял взгляд, и, поклонившись ответил:

— Спасибо, Тадамаса-сама, за возможность прикоснуться к древней истории вашего рода. Это доверие, оказанное вами королевству Чосон и лично мне, значит очень многое, – сказал он, кланяясь с уважением и, вставив меч в ножны, передал катану двумя руками.

Он не мог не заметить, как при упоминании им «королевства Чосон», у хозяина Пусанского Вэгвана скривились уголки его тонких губ скривились в подобии надменной улыбки. Однако выражение губ резко изменилось: они тут же расплылись в тёплой благодушной улыбке, обнажив крупные жемчужного цвета зубы, когда он отметил благодарность лично от себя.

Тадамаса принял меч с таким же почтением и, развернувшись бережно поставил катану на катанакаке – изящную подставку, где уже лежал вакидзаси, короткий меч, дополняющий дайсё – пару из длинного и короткого мечей. Этим жестом Тадамаса словно вернул целостность и порядок в токонома.

На мгновение хозяин кабинета задержал взгляд на оружии, словно проверяя, всё ли на своём месте, и лишь затем повернулся к своим гостям.

— Присаживайтесь, – сказал он, жестом приглашая Амико-сан и Ли Ёна снова занять свои места на татами. Его голос звучал спокойно, но в нём ощущалась твёрдость, характерная для человека, привыкшего управлять. Ли Ён поклонился, сохраняя спокойное выражение лица, хотя внутри почувствовал лёгкое напряжение. Он знал, что возвращение к татами снова будет испытывать его терпение и выдержку.

Обречённо, но с достоинством, он направился в сторону расстеленных татами, стараясь двигаться так, чтобы ни одно его действие не выдало его острого нежелания вновь вести переговоры, сидя в позе сайдза, к которой он, к своему удивлению, начинал испытывать определённую доли неприязни.

Молодой посол остановился, подождав, пока хозяин кабинета сядет первым, а затем Амико-сан, занявшая место справа от мужа. Лишь после этого он осторожно опустился на своё место напротив Тадамасы, стараясь сделать это максимально плавно и беззвучно.

Поза снова напомнила о своём неудобстве: даже эта достаточно длинная передышка, не полностью восстановила силы, и едва он опустился на татами, как знакомое лёгкое онемение вновь начало подниматься выше колен. Но Ли Ён удержал ровную осанку: он положил руки на колени и слегка опустил взгляд, как того требовал этикет.

— Так лучше, – заметил Тадамаса, прерывая тишину своим уверенным, как всегда, голосом, – в такой обстановке разговоры всегда идут продуктивнее.

Ли Ён коротко кивнул, на мгновение задержав взгляд на лице хозяина кабинета, прежде чем снова сосредоточиться на поддержании невозмутимого выражения.

«Сидение на полу – это ведь общая традиция», – грустно подумал он, мельком оглядывая хозяев. Однако есть разница в том, как это делают у корейцев и японцев. Корейцы, устраиваясь на тёплом полу ондоль, предпочитают позу янбан или просто «по-турецки». Японцы же неизменно выбирают сэйдза – позу на коленях, с пятками под тазом.

Он чуть выпрямил спину, стараясь справиться с нарастающим напряжением. «Но эта поза...– Он мельком взглянул на Тадамасу, который сидел так, будто его тело было создано для сэйдза, – ...она словно испытывает твою стойкость, особенно в течение долгих переговоров».

Ли Ён незаметно вздохнул, стараясь сосредоточиться на своих целях, а не на протестах собственного тела. Его взгляд на мгновение задержался на мечах в токонома, как будто они могли дать ему силы.

Молодой посол, сидя на татами в позе сэйдза, уже с трудом сохранял невозмутимость. Знакомое онемение, словно ледяная вода, вновь начало медленно подниматься от стоп к бёдрам. Он выпрямил спину, стараясь игнорировать неудобство, но каждая минута казалась испытанием.

«На тёплом ондоле дома всё иначе», — подумал он, мимолётно вспоминая уют и свободу движений. Там позы были менее строгими: можно было спокойно вытянуть ноги или сесть по-турецки. Здесь же, в этой обстановке, сэйдза казалась символом дисциплины и контроля.

Ему казалось, что неподвижность стала ещё одной частью этикета, требующего от него полной самоотдачи.

«Сама дисциплина требует неподвижности, и эта неподвижность проверяет тебя», – мелькнула мысль.

Он вновь бросил быстрый взгляд на Тадамасу, который сидел с абсолютным спокойствием, будто эта поза была для него столь же естественна, как дыхание. Это лишь подчёркивало его положение хозяина и уверенность в себе.

«Сколько времени я смогу выдержать так?» – подумал Ли Ён и незаметно перевёл взгляд на токонома, где стояла пара мечей. Линии их закалки, строгие и изящные, казались ему отражением самого момента: напряжённого, но важного.

Его положение обязывало к выдержке, а не к жалобам на неудобство. Каждый мускул, напрягшийся от длительного сидения, напоминал о себе, но он упорно сохранял ровную осанку и сосредоточенность. Краем глаза он заметил, как Амико-сан мельком взглянула на его ноги. Её лицо оставалось бесстрастным, но в этом взгляде читалась доля внимания, словно она что-то подмечала про себя.

«Она наблюдает, как я справляюсь с физическим неудобством и буду отвечать на их вопросы», – понял он.

Эта мысль лишь укрепила его решимость. Ли Ён знал: любая слабость, даже незначительная – неуместное движение, дрогнувший шаг – могла быть воспринята Амико-сан и Тадамасой как признак отсутствия должного воспитания, недостатка выдержки или, что хуже всего, внутренней неуверенности, а неуверенность – это уже рычаг, который они могут использовать в будущих переговорах о дани.

«Как я буду вести серьёзные переговоры, если с трудом могу справиться с нарастающим онемением и уже вновь начинавшимся ощущением покалывания колючими искрами в ступнях? – с грустью спросил сам себя он. – Я с трудом могу даже слышать их вопросы». И, действительно, даже обычно громкий голос Тадамасы, теперь из-за боли из-за боли доносился до него, как сквозь пелену страдания и выдержки.

Внезапно злость на себя самого охватила его.

«Соберись! – жёстко приказал он себе».

Ли Ён опустил взгляд, снова сосредотачиваясь на дыхании, и стараясь отогнать от себя нарастающее покалывание в ногах. Он собрал всю волю, чтобы не изменить позу и не выдать своего дискомфорта. Он понимал, что для японцев такие мелочи могли многое рассказать о человеке. Каждое движение, каждый взгляд становились частью молчаливого диалога, в котором слабость не прощалась.

Голос Амико-сан прозвучал неожиданно мягко, но Ли Ён уловил в нём такое глубокое понимание своего состояния, словно она проникала в самую суть его мыслей.

— Ли Ён-сан, – произнесла она, чуть склонив голову, словно извиняясь за своё вмешательство. – Вы сказали, что уроки меча важны для вас, но я думаю, что уроки терпения, как вы мне сказали, не менее ценны.

Её слова, словно тонкий клинок, проникли в его мысли, касаясь того, что он пытался скрыть. Он понял, что она не просто наблюдает, но и опять проверяет его.

Ли Ён встретился с её взглядом на мгновение, затем слегка наклонил голову в знак согласия:

— Вы абсолютно правы, Амико-сама. Терпение – основа истинного мастерства, как в искусстве меча, так и в искусстве дипломатии.

Её губы тронула лёгкая улыбка, но её глаза оставались напряжёнными, испытующими.

— Именно так, – тихо ответила она, как будто соглашаясь, но не отводя от него пристального оценивающего взгляда.

Амико-сан уловила напряжение в его плечах — безупречная поза Ли Ёна теперь держалась лишь на чистой воле. Она не хотела его мучить, но это уже не было вопросом мелкой мести за упоминание её кумира.

«Мальчик должен привыкнуть, – подумала она, – если хочет, чтобы на Цусиме его признали своим. Удобство раскрывает человека гораздо меньше, чем дискомфорт».

Её губы чуть дрогнули в доброжелательной улыбке хозяйки, но взгляд оставался холодным и цепким, фиксируя детали: замедленное дыхание, побелевшие пальцы на коленях. Она словно проверяла – маска это или истинное спокойствие?

— Надеюсь, этот урок станет для вас полезным, Ли Ён-сан, – произнесла она мягким, но заострённым тоном, словно подчёркивая, что имеет в виду его нынешнюю борьбу с онемением в ногах.

Её слова прозвучали не как доброе пожелание, а скорее, как суровое напутствие перед предстоящим торгом.

Тадамаса, не владевший всеми тонкостями дипломатии, просто наблюдал за беседой, слушая их с лёгкой усмешкой. Его «проницательный взгляд» вновь не отметил ничего необычного в поведении молодого человека. Он не видел мучений, которые испытывал Ли Ён, уже с трудом пытаясь усидеть в идеальной позе сэйдза. Он бросил короткий взгляд на молодого посла и удовлетворённо улыбнулся. Наконец, хозяин кабинета заговорил и его голос прозвучал низко и уверенно:

— Моя жена права. Терпение и контроль – это качества, которые особенно ценны для дипломата. Он слегка наклонился вперёд, взгляд его задержался на лице Ли Ёна. Усмешка на его губах оставалась, но в глазах появился холодный интерес, как будто он тоже изучал молодого посланника.

Ли Ён коротко кивнул, принимая слова как наставление.

— Благодарю, Тадамаса-сама. Я постараюсь оправдать ожидания.

Его голос прозвучал ровно, но внутри он чувствовал, как растёт напряжение, будто каждый его ответ – часть экзамена, который он ещё не до конца понял.

Ли Ён сохранил спокойное выражение лица, хотя внутри его мысли теснились одна за другой.

«Они теперь испытывают меня вдвоём, — с некоторым раздражением понял он, ощущая, как их взгляды – изучающий Тадамасы и пристальный Амико-сан, буквально проникают вглубь его сознания, – но я не должен дать им повода усомниться в моей выдержке», – он выпрямил спину ещё больше, стараясь, чтобы его движения оставались уверенными, но естественными.

Однако онемение в ногах становилось всё более ощутимым, распространяясь от стоп к голеням. Покалывание сменилось тяжестью, а чувство неудобства начало превращаться в тихую, но настойчивую боль. Его взгляд вновь ненадолго задержался на токонома с мечами.

Линии закалки и строгие очертания катаны словно говорили о выдержке и стойкости. Он пытался найти в них символическую поддержку, напоминание о том, что терпение и контроль — основа любой победы.

«Я должен выдержать», — твёрдо подумал он, возвращая внимание к хозяину дома. Он снова сосредоточился на Тадамасе, чувствуя, что следующий шаг в этой беседе будет не менее важным. Даже если тело уже начинало протестовать, ни одно движение не должно было выдать его внутренней борьбы.

Амико-сан всё же сжалилась над Ли Ёном. Лицо молодого посла оставалось бесстрастным, но она, обладая тонкой интуицией, скрытой за мягкими чертами, уловила общее напряжение в его позе.

Молодой человек старался отвечать на вопросы её мужа и на её собственные, спокойным голосом, но её внимательное ухо легко уловило напряжение. С каждым новым ответом его речь становилась короче, суше, словно он начинал «экономить» слова, она поняла, что все силы молодого посла уходили на борьбу с нарастающим физическим дискомфортом.

Она знала: долгое сидение на татами могло быть тяжёлым испытанием не только для корейца, но и для японца, выросшего среди корейцев, где сидячие позы куда свободнее.

«Какой же он ещё молодой… и глупый, этот «корейский посол с красивым японским лицом, – с мягкой, почти доброй усмешкой подумала она, повторяя про себя вчерашнюю мысль. – Судя по его поведению и словам, он и вправду верит, что невозможность выдержать сэйдза можно будет использовать как аргумент в переговорах? Серьёзно?..»

Ли Ён уловил, как её, казалось, слегка насмешливый взгляд задержался на его лице, а затем скользнул к онемевшим ногам. Это был не просто взгляд – это был безмолвный вопрос.

«Она не скажет прямо… но хочет, чтобы я сам понял», – и он понял её взгляд, но по-своему. Для него это стало испытанием. Испытанием болью, которую, как он считал, коварная Амико-сан намеренно ему устроила ради проверки.

Не сказав ни слова, он собрал волю в кулак. Его лицо застыло, превратившись в суровый каменный барельеф. Он выпятил грудь, резко выпрямил спину, так, что его тело натянулось, словно лук перед выстрелом. Взгляд стал сосредоточенным, поза – безупречной. Он занял то, что про себя назвал «харизматичной сэйдза» – позой настоящего воина.

…Ног он уже не чувствовал вовсе. Единственное, чего он теперь боялся – что они подведут его в самый ответственный момент и он, геройски выстоявший, вернее, высидевший молчаливую пытку, рухнет при первой же попытке подняться.

Если же он вдруг не выдержит и рухнет, может, удастся изобразить это как часть древнего корейского ритуала уважения к хозяевам дома.

Ли Ён чувствовал, как тишина в кабинете становится плотной: он словно сквозь густой туман слышал громкий голос Тадамасы, и до него едва доносились мягкие интонации Амико-сан.

Он вспомнил, как после усыновления Ли Су Илем попал в Чосон, где умение понимать старших без слов — угадывать их волю по движению бровей или наклону головы — было священной частью культуры. Это объединяло обе страны: страх опозориться, «потерять лицо», здесь был сильнее страха смерти.

Однако сейчас, в этой звенящей пустоте, он отчётливо осознавал и разницу. Дома, в Чосоне, люди – более импульсивные и открытые –поспешили бы заполнить неловкую паузу словами, стремясь вернуть утраченное равновесие. Здесь же, в Японии, молчание было оружием. Амико-сан и Тадамаса не исправляли его – они просто ждали, пока он сам поймёт тяжесть своего промаха и молча исправит то, что выглядело недостойным.

«Они не дадут мне подсказки, – понял Ли Ён, ощущая, как онемение в ногах переходит в тупую пульсацию. – Мой ответ должен быть не в словах, а в самой этой неподвижности».

Тадамаса после возвращения, где он отдал необходимые распоряжения, связанные с отплытием жены и дочери, был явно в хорошем расположении духа. А после того, как молодой корейский посол проявил знания оружия и понимание традиций при обращении с фамильными реликвиями, он уже смотрел на молодого человека с неподдельным уважением.

Хозяин Пусанского Вэгвана шутил в свойственной ему манере: грубо, не обращая внимание на присутствующих и сам взрывался от своих же, как ему казалось, смешных историй. Он, как всегда, особо не наблюдая за игрой взглядов его жены, лишь периодически бросая быстрые взгляды, безмолвно оценивая Ли Ёна, идеально сидящего в позе сэйдза и молодого посла, который пытался ей «соответствовать».

Увидев, как изменилось лицо и поза молодого человека, он подумал, что сказал очередную глупость, и озадаченно глядя на Ли Ёна, выбрав минутку, тихо почти шёпотом спросил у жены:

— Амико, что случилось? Я опять неудачно пошутил...

Но, Амико-сан посмотрев на молодого человека, словно продолжая безмолвный диалог, чуть наклонила голову в знак одобрения, а затем, сохранив внешнюю непринуждённость, мягко улыбнулась и повернувшись к мужу мягко произнесла:

— Мой муж, почему бы нам не продолжить беседу за столом? Думаю, так будет удобнее для всех, – и взглядом, словно невзначай, скользнула по белоснежным посонам (носкам), которые на фоне бледнеющей кожи молодого человека выглядели сероватыми.

Её слова прозвучали легко, по-хозяйски, и Ли Ён поднял взгляд, слегка смутившись её прозорливости, но тут же вежливо кивнул:

— Благодарю вас, госпожа Амико-сама. Это было бы очень любезно.

Тадамаса, не уловив взгляда жены и ничего не поняв, слегка нахмурив брови, бросил на неё короткий взгляд, но промолчал. Лишь встал первым, подавая пример, и жестом пригласил жену и Ли Ёна пройти к небольшому столу с изящными стульями, стоявшему в другой части комнаты.

Молодой посол, дождавшись, пока хозяева встанут, со смущением посмотрел на их спины и попытался быстро подняться. Однако, ноги, затёкшие от долгого и непривычного сидения в сэйдза, отказывались его слушаться. Правую, по ощущениям, и вовсе свело. Он опёрся на колени и, собрав волю, вскочил.

В тот же миг в его глазах потемнело, тысячи острых иголок будто впились в его стопы и голени. Ноги не слушались, и, как и в прошлый раз, они понесли его… в сторону токонома – прямо к подставке с катаной и вакидзаси. Но, в отличие от прошлого раза, в этот раз его правая нога была фактически парализована.

Пока Тадамаса двигался в сторону кресла, Амико-сан, помня направление движения молодого человека в прошлый раз, двигалась позади мужа. Она успела подхватить Ли Ёна за рукав ханбока, но не успев отпустить его, молодой человек по инерции увлёк её за собой.

Молодой посол сделал неуклюжий шаг и рухнул на колени перед фамильным наследием слегка стукнувшись лбом о центральную балку ниши. Амико-сан, сделав маленький шажок, грациозно перекатилась, встав рядом с молодым послом на колени и сложила руки у груди.

Тадамаса, обернувшись на звук, с удивлением посмотрел на жену, затем перевёл взгляд на молодого посла, которые «молились» напротив фамильных реликвий, а затем растерянно заметил:

— Амико... То есть Амико-сама... – он прищурился – может мне присоединиться к вам?

Он начал медленно разворачиваться, но жена уже успела встать и, прикрыв веером лицо, выставила левую руку, показывая мужу сесть на кресло. Она не могла ничего сказать – смех душил её, но она смеялась не над молодым послом, а над всей нелепостью этой ситуации.

В её памяти всплыли события двухдневной давности, из-за которой она уже четвёртый день не могла написать письмо ни поставщику дешёвого риса, древесины и железа, ни заказчику – клану Такеда.

Молодой посол всё ещё сидел на коленях перед фамильными реликвиями. Сразу после неуклюжего приземления он, не поднимаясь, осторожно проверил ноги, незаметно пошевелив ими.

Затем он медленно встал и, смущённо улыбаясь, приблизился к стулу. Ли Ён аккуратно отодвинул его за спинку и, хоть немного неуклюже, но всё же сел. Напряжение в ногах стало отступать, возвращая привычную собранность и внимание к деталям.

Амико-сан снова посмотрела на него и, с едва заметным участием в голосе, сказала:

— Надеюсь, так вам будет проще сосредоточиться, Ли Ён-сан.

Её голос был мягким, почти ласковым, словно она знала, что ему сейчас действительно нужно, но в её не по-японски больших глазах мелькнули озорные огоньки.

Ли Ён низко поклонился, не поднимаясь со стула. Он пока не был уверен, что ноги не подведут его снова. Третий «поход» к токонома или, хуже того, падение на стол перед уже улыбающимися хозяевами вряд ли можно было бы истолковать как знак уважения.

«Всё пропало, – уныло подумал молодой посол. – Я не выдержал обычного испытания болью. Всё из-за этой проклятой сэйдза…»

Он бросил ещё один взгляд на катану, мирно стоящую на подставке. Видимо, Тадамаса неплотно задвинул её в ножны: короткий край лезвия чуть выглядывал из сая.

И Ли Ёну вдруг показалось, что меч безмолвно говорит ему: не всё потеряно. Он едва заметно, почтительно кивнул – словно соглашаясь.

Отец Тадамасы, великий самурай Мацудайра Матонобу-сама, с этим клинком не отступал даже в безвыходных битвах, а значит, и он не имеет права отступить раньше времени.