Глава 16. Зеркало мыслей и откровений

Слуга, услужливо поклонившись, раздвинул сёдзи покоев, отведённых Ли Ёну. Молодой посол коротко кивнул и прошёл в комнату. Несколько минут он просто стоял, осматривая её невидящим взглядом: мысли витали где-то далеко.

Его глаза механически скользнули по свиткам на стенах, но задержались на знакомых словах, каллиграфически выведенных на рисовой бумаге.

Они пробудили в памяти уроки приёмного отца и верного наставника Чун Су. Видя, как он торопится, они каждый раз заставляли его остановиться и задуматься, повторяя, как мантру:

«Спокойный ум подобен ясному небу».

Эти слова звучали в его памяти, как эхо, и Ли Ён, словно следуя усвоенному уроку, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, успокаивая дыхание. Он подошёл к низкому столику, где лежали чистые листы рисовой бумаги, несколько фудэ (палочек для каллиграфии) и суми тушь.

Нет вовсе не для того, чтобы писать донесение королю или письмо отцу, а чтобы повторить ритуал очищения ума – вывести тот самый иероглиф, который когда-то в детстве ему не давался.

Эти знакомые с детства слова звучали в его памяти, как эхо, и на мгновение он почувствовал, будто снова сидит в тишине, а где-то во дворе, весенний ветерок заносит прохладный воздух, наполненный запахом пробуждения природы.

Слышится отчаянный щебет воробьёв – они, кажется, дерутся за случайно найденную крошку хлеба. Доносится глухой стук деревянных боккэнов – это его друзья детства, слуги-мальчишки, словно нарочно бьются, дразня его этими волшебными звуками.

А он сидит и пытается вывести запутанный, непонятный тогда иероглиф. Мальчик торопится, кончик носа и пальцы испачканы чернилами. Он злится на бумагу, на непослушную руку, на упрямый иероглиф и искренне не понимает, как изобразить этот ощетинившийся палочками и чёрточками злобный знак, который будто смотрит на него с вызовом.

Приёмный отец, Ли Су Иль, садится рядом и, улыбаясь, спокойно объясняет смысл иероглифа, вновь повторяя: «Спокойный ум подобен ясному небу». И тогда всё становится понятным. Юный мальчик, вооружившись знанием, сначала робко, затем всё увереннее выводит знак, который уже не кажется грозным – он словно подмигивает ему, как старому знакомому. Кисть будто сама берёт его руку и ведёт её в танце, изящно вырисовывая ранее непослушный иероглиф.

Он спешит на тренировочную площадку – к единственному занятию, которое по-настоящему любит: работе с катаной, но и здесь строгий наставник Чун Су, стоя в тени высоких сосен с мечом в руках, наблюдая за отрабатываемым им приёмом неодобрительно качает головой. Он подходит к мальчику и просит его повторить этот же приём но с ним, реальным соперником. Они встают в стойки. Ли Ён несколько раз повторяет колющий выпад – молниеносный цки. Клинок рассекает воздух и тут же, раз за разом, парируется наставником.

В движении ученика есть скорость, но нет уверенности – той смертельной уверенности, что таится на самом кончике меча. Нет спокойствия, которое ставит точку в поединке, не оставляя противнику ни шанса на защиту или контратаку.

Чун Су видит, как мальчик торопится. Маленький Ли Ён полон неуёмной энергии и потому действует быстро, но хаотично, не понимая сути движения: он бьёт молниеносно, но не понимает соперника. Наставник вздыхает и вновь повторяет: «Спокойный ум подобен ясному небу», охлаждая детский пыл и спокойно объясняя ошибки.

Глухой перестук фуринов, висящих за окном и отпугивающий злых духов, вывел молодого человека из воспоминаний. Ему захотелось раздвинуть створки окна пошире, впустив стучащийся ветерок в помещение.

Он оглядел комнату и неожиданно понял: в этом просторном помещении с приглушённым светом и тонким ароматом татами ему вдруг стало невыносимо тесно.

Он чувствовал напряжение: события последних дней, начиная от странной первой официальной встречи, где Тадамаса вёл себя так странно, что даже вызвал перешёптывание собственных подчинённых, до сегодняшнего обеда с рассказанной мукаси-банаси Амико-сан, придуманной специально для него. На его внутреннее состояние накладывалась его память, а вернее её отсутствие и неожиданно возникшее сильное чувство к дочке Тадамасы, юной Соры-тян. От всех этих событий у молодого человека голова шла кругом.

И сейчас, относительно большое пространство, любезно выделенных ему покоев, словно сжалось, уговаривая его выйти и пройтись, подталкивая к двери. Он уже не мог находиться в закрытом помещении: четырёх стенах, которые будто слышали его мысли, и, отражаясь друг о друга, запоминали их.

Он медленно открыл дверь и, убедившись, что возле его покоев никого нет, неспешно направился в сторону сада, откуда доносился запах сосны и влажной земли – свежий, терпкий, почти зовущий, будто сама осенняя природа приглашала его продолжить размышления, на которые у него до этого не было времени. Разобраться, почему его принимают здесь с таким почтением и, как это может быть связано с его прошлым… и, возможно, с его происхождением.

Сад был прекрасен, и Ли Ён невольно замедлил шаг, оглядываясь вокруг. Он подумал, что Тадамасе следует отдать должное – ухоженные дорожки, аккуратно выложенные гравием, вели между клумбами, где расцвели яркие осенние хризантемы. Их насыщенные краски: от нежно-жёлтого до глубокого багряного, особенно выделялись на фоне сдержанных, пастельных тонов сада.

Кусты нива мацу – невысоких бонсайных сосен, подстриженных с редким искусством и вниманием, подчёркивали гармонию природы и человеческого мастерства, не нарушающего её, а лишь мягко поддерживающего естественный порядок.

Этот сад казался островком спокойствия в мире, полном интриг и скрытых мотивов. Но даже здесь он чувствовал, как невидимые нити событий продолжают плести сложный узор вокруг него. Медленно прогуливаясь, он снова и снова возвращался мыслями к последним дням, что обрушились на него, как лавина.

В центре сада раскинулся пруд. Вода в нём была кристально чистой, словно отражала спокойствие самого неба. Несколько разноцветных карпов – золотистые огон, красно-белые кохаку и редкий танчо с единственным алым пятном на голове, плавно скользили в глубине. Их движения завораживали плавностью и какой-то ленивой усталостью. После стольких лет жизни они казались безмолвными хранителями древней тайны, словно в этом мире уже не осталось ничего, способного их удивить.

Вокруг пруда стояли каменные фонари иши-доры. Их основания, покрытые мхом, выглядели так, будто они наблюдали за каждым, кто осмеливался ступить в этот сад, храня молчаливую память о прошлом.

Ли Ён вдохнул свежий воздух, пропитанный ароматом сосен и влажной земли. Он подошёл к краю пруда, остановился и посмотрел на своё отражение в ровной водной глади, которое время от времени искажалось лёгкой рябью от движения карпов.

На миг ему показалось, что это отражение смотрит на него так же внимательно, как и она внимательно рассматривал его на периодически колеблющийся водной глади пруда... Или это была всего лишь его собственное отражение... Просто отражение...

Он перевёл взгляд, наблюдая за медленно плавающими карпами кои – возможно, именно они хранили тайну его происхождения. Ли Ён тихо выдохнул и отвёл взгляд, чувствуя, как вопросы, от которых он бежал, снова медленно поднимаются из глубины его памяти.

Он не помнил, как оказался в китайском буддистском монастыре – даже не помнил его названия. Он не помнил, как его перевозили в корейский монастырь. Даже первый год пребывания в монастыре Хэинса сохранился в памяти лишь смутными обрывками. Его воспоминания начиналась с прибытия в монастырь тогда ещё молодого Ли Су Иля и с момента бесед с молодым чиновником и его усыновления младшим советником.

Он с детства знал и понимал, что отличается от корейцев. Приёмный отец никогда не обсуждал вопросов его происхождения, но Ли Ён и сам без слов видел, насколько он не похож на окружающих.

Он невольно дотронулся до кулона, висевшего у него на шее. Пальцы нащупали ветку сакуры. Ли Ён ещё раз взглянул на своё отражение в воде.

Встреча с погибшим ронином, который «признал» в нём какого-то неизвестного ему «Кобаяси», тёплая реакция Тадамасы после прочтения письма приёмного отца, сегодняшний обед с главой офиса и его семьёй, рассказанная Амико-сан сказка о драконе, ставшая явным намёком на его происхождение, – всё это складывалось в одну большую загадку.

Но главное, Ли Ён неожиданно вспомнил слова Чун Су о том, как его приёмный отец, Ли Су Иль, разговаривая с королём, упомянул, что он усыновил «сына какого-то японского дипломата». Ли Ён надеялся... Нет, он чувствовал, что вскоре эта тайна должна открыться.

Он вновь посмотрел на своё отражение. Из пруда на него смотрел высокий молодой человек в парадном ханбоке. Ли Ён слегка поправил ворот, затем перевернул кулон и нащупал на его другой стороне изящно выгравированный цветок мугунхва.

В детстве он не задумывался, почему с одной стороны кулона была ветка сакуры, а с другой – цветок мугунхва. Зато он хорошо помнил, как приёмный отец, нарушая корейские традиции, приходил к нему перед сном пожелать спокойной ночи.

В эти моменты взгляд Ли Су Иля неизменно задерживался на кулоне, висевшем у него на шее. Он никогда не снимал его и не забирал у мальчика, лишь смотрел задумчиво и внимательно, словно и сам пытался понять, что скрывается за тайной этой странной гравировки.

Ли Ён аккуратно присел у края пруда и вытянул руку. Карпы кои, словно большие гобуксоны – корейские корабли-черепахи, забыв о своей ленивой небрежности, быстро собрались и тут же двинулись к руке молодого посла. Он, заметив их стремительное движение, поспешно подтянул руку к себе. Карпы подплыли, надеясь на угощение, и исполнили перед молодым человеком небольшое представление: отталкивая друг друга, они вытягивали из воды голов; их губы смешно чмокали словно в безмолвной мольбе:

«Господин, накормите нас, и, – шлёпая своих же соотечественников-попрошаек шёлковыми разноцветными тряпочками-плавниками», отталкивая от возможного лакомства.

Через некоторое время, так и не дождавшись угощения, они словно впали в ступор: медленно развернувшись, разочарованно отправились к другому концу пруда.

Лишь последний – совсем молодой танчо, всплыл у поверхности. Он с любопытством вытянул голову из воды и, трепеща длинными усиками, смешно чмокал губами, словно пытался что-то рассказать молодому человеку.

Ли Ён включился в эту безмолвную игру, приложил руку к уху и кивнул в знак согласия. «Наговорившись», «японец», как называли танчо за ярко-красное пятно на голове, символизирующее солнце на флаге, – хлопнул плавниками, словно завершая «разговор» и быстро поплыл вслед за товарищами.

«Соберись», – строго сказал себе молодой человек и медленно поднялся.

После сегодняшнего обеда, несмотря на всю доброжелательность и гостеприимство, он чувствовал себя участником сложной игры, где правила были известны только Амико-сан. И именно она, без сомнения, была её создателем.

Тёплое личное отношение со стороны жены главы Пусанского офиса – реальной хозяйки Пусанского офиса, вдохновляло молодого человека. Однако он пока не знал и не понимал, что именно ему следует сделать, чтобы действительно она стала его сюзником.

Ощущение собственной уязвимости и недостатка информации раздражало, но вместе с тем подогревало его решимость. В этом саду, полном умиротворения, он пришёл в себя после сегодняшних событий и начал анализировать сегодняшние события.

«Сказка», рассказанная ему Амико-сан, явно несла скрытый смысл. Если добавить её вчерашнее поведение – тот приглашающий жест, означающий «Добро пожаловать», казалось бы, выражало дружелюбие. Но её открытая улыбка, чуть дольше, чем того требовала вежливость, и тон, в котором звучали скрытые намёки, говорили ему, что по какой-то причине она принимает его в их общество... Или хотелось бы верить в это.

В связи с открывшимися обстоятельствами всё стало куда сложнее: теперь он понял, что именно она была настоящей хозяйкой Пусанского офиса, и от её настроения во многом зависел успех предстоящих переговоров.

Ли Су Иль его приёмный отец, давно вычислил информаторов Амико-сан. Из перехваченных его людьми донесений он знал и проинструктировал перед поездкой Ли Ёна, готового к переговорам. Молодой посол, зная, что сведения, полученные от её информаторов, ясно указывали: в основе предполагаемой «торговли дешёвыми товарами» японцами скрывалась намеренный выбор экономически богатых ресурсами провинций.

Было точно рассчитано количество необходимых стране Ямато ресурсов – угля, древесины и железа. Это было стратегическое сырьё, востребованное всеми тремя державами: Империей Цин, Империей Ямато и Королевством Чосон, но, именно, Чосон нуждался в сохранении этих ресурсов, как основы своей безопасности, как щита от территориальных притязаний со стороны Китая и, в особенности, Японии.

И, сейчас, главной угрозой была именно Ямато – страна, которая говорила языком соглашений, но мыслила категориями подчинения.

Слишком многое теперь стояло на кону – смогут ли они оттянуть начало торговли так называемыми «дешёвыми корейскими товарами» хотя бы на полгода и это зависело не от формальных соглашений, а от решения Амико-сан…

Обрывочные разговоры, скрытые взгляды, которые, казалось, скользили по нему, как тонкие ножи, оценивая каждый его шаг, произнесённые вскользь фразы – всё это создавали ощущение, что он оказался в центре чужого тщательно продуманного плана.

Вопросы множились, но ответы, которые он чувствовал кожей, казались такими близкими, как отражение на воде: дотронься... и всё исчезнет.

Он вспомнил свою странную, почти фанатичную любовь к катане, которую он сам себе не мог объяснить. Словно этот меч был не просто оружием, а чем-то большим – частью его сущности, связью с чем-то давно утраченным.

…

Ещё ребёнком он выстругал два деревянных меча (боккэна), по форме напоминающих катану, и буквально заставлял своих маленьких ровесников друзей-слуг практиковаться с ним в схватках. Они скрыто шутили над этой странной забавой, но никогда не позволяли себе насмешек в его присутствии.

Для маленького Ли Ёна это были не просто игры – это был его способ почувствовать себя ближе к чему-то, что он не мог объяснить, но ощущал всем сердцем.

Когда он впервые взял в руки настоящую катану, его сердце замерло. Это был момент, который он запомнил на всю жизнь. Катана лежала перед ним, элегантная, почти совершенная. Каждая её деталь говорила о мастерстве кузнеца, даже если это было всего лишь декоративное оружие.

Он осторожно взял меч, чувствуя прохладу металла на кончиках пальцев. Лезвие отражало свет, словно держало в себе частичку солнца. Затаив дыхание, он провёл пальцами по тонким гравировкам, читая их как историю, рассказанную в металле.

Даже зная, что эта катана не была боевой, он почувствовал, как внутри него что-то изменилось. Это был не просто меч – это был символ. Символ уважения, которое нужно заслужить. Символ пути, который он должен пройти.

С тех пор катана стала его спутником. Он обращался с ней, как с живым существом, бережно полировал лезвие, ощущая, что каждый штрих на её поверхности соединяет его с чем-то большим. Катана была его памятью, его учителем и его напоминанием о том, что сила приходит через уважение и терпение.

А, его «идеальный» японский язык, с которым, вернее, с его происхождением, у отца было столько проблем! Слухи и подозрения о японских корнях Ли Ёна возникали снова и снова, особенно после тех переговоров, когда его, по-видимому, ошибочно приняли за какого-то японского дипломата или аристократа.

Эти случаи не раз ставили Ли Су Иля в неловкое положение. Он помнил, как лицо отца на мгновение теряло свою невозмутимость, когда кто-то ставил под сомнение его методы воспитания или, что было хуже, его мотивы. Но это чувство досады неизменно сменялось гордостью. Особенно тогда, когда члены японской делегации подходили после переговоров и с уважением отмечали исключительное знание Ли Ёном их языка и глубокое понимание их культуры.

Ли Ён вспоминал, каким гонениям подвергался его отец. Воспитать приёмного сына с таким происхождением многие считали едва ли не предательством. Он видел, как отец встречал осуждение с достоинством, не позволяя себе ни оправданий, ни уступок. Это был его путь – путь человека, верного своим принципам.

Теперь Ли Ён понимал, что за поведением отца стояло нечто большее, чем просто желание воспитать успешного дипломата. Возможно его приёмный отец, отправив его на эту «дипломатическую миссию» хотел построить мост.

Мост между двумя культурами, разделёнными не только морем, но и столетиями недоверия. Этот мост был сложен из слов, поступков и даже терпения, с которым он принимал удары судьбы.

Но молодой посол знал: его отец смотрел дальше границ, дальше предубеждений. И теперь он, Ли Ён, был частью этого моста »живым доказательством того, что два мира могут найти точку соприкосновения.

...

Он всё ещё стоя возле пруда, вновь нашёл глазами дружелюбного танчо, который сейчас смешался с золотистыми огон и красно-белые кохаку, и уже подстроившись под их размеренный ход, плавными, неторопливыми движениями нарушал гладь воды, разрезая её идеальную неподвижность. Они плыли, не торопясь, но постоянно.

«Двигаться вперёд – это единственный способ не утонуть», — подумал он, глядя на их величественные фигуры. Ли Ён знал, что легенды не лгут: истинный карп способен преодолеть даже самый яростный водопад, двигаясь против течения там, где другие сдаются.

Сейчас, когда политические интриги Нагаи и Амико-сан грозили захлестнуть его с головой, он чувствовал – ситуация, какой бы сложной она ни казалась, наконец даёт ему шанс. Течение событий ускорилось, и вместо того, чтобы сопротивляться ему впустую, он должен был использовать этот поток, чтобы достичь своей вершины.

Плеск воды, доносящийся издалека, смешивался с его мыслями, которые, подобно карпам, скользили в глубине сознания, пытаясь выстроить ясную картину из хаоса намёков и полутонов.

Ли Ён стоял, задумчиво глядя на кристально чистую водную гладь пруда уже собирался продолжить прогулку по саду. Лёгкий ветерок шевелил верхушки деревьев, нарушая тишину сада. Его мысли витали где-то далеко, но лёгкий шорох шагов вернул его к реальности.

Боковым зрением он заметил женскую фигуру, медленно приближающуюся к пруду. Её элегантное кимоно фурисодэ, украшенное тонкой вышивкой из ветвей с красно-золотыми листьями, словно отражало краски осени. Это была Сора-тян.

Её шаги были лёгкими, почти неслышными, и казалось, она пыталась не потревожить молодого посла в его размышлениях. Ли Ён слегка напрягся, присутствие молодой девушки заставило его сердце биться сильнее, с трудом выстроенные мысли вновь начинали путаться, отдаваясь во власть эмоций. Сдавшись, молодой человек ещё раз поймал взглядом нового товарища танчо и улыбнувшись уголками, он незаметно подмигнул ему.

Сора-тян подошла ближе и остановилась в шаге от него.

«Что ты делаешь, – спросил её внутренний голос? Молодой человек размышляет. Оставь его одного. Помнишь древнее наставление? Саннин ёреба Мондзю-но тиэ – Когда трое собираются вместе, рождается мудрость Мондзю – наставительно продолжил он.

«Ты видела каким грустным и потерянным он выглядел, когда матушка рассказывала ему сказку?» – попыталась схитрить девушка.

«Но, во-первых, вас же не трое, а двое..., – настойчиво попытался возразить ей внутренний голос, - а потом, представляешь, что сделает Сайо или матушка, когда они узнают... Сайо будет в ужасе, а матушка нахмурится», – уже неуверенно закончил он.

«Ой как страшно, – она весело усмехнулась, – и, вообще, не приставай ко мне сейчас, – оборвала она голос совести».

Девичья совесть умолкла, проиграв битву эмоциям. Она посмотрела на молодого посла: её взгляд был мягким и внимательным, но в её глазах затаилась смешинка.

Он почувствовал её присутствие даже стоя к ней спиной. Развернувшись, он увидел её и поклонился.

Она поклонилась в ответ и слегка насмешливым голосом спросила:

– Ли Ён-сан, я не помешаю вашей компании?

Девушка стояла слегка склонив голову набок, затем, когда молодой посол посмотрел на неё, она глазами указала в сторону пруда, где плавал новый знакомый молодого человека.

Слегка сморщив носик она мило улыбнулась, но, видимо вспомнив наставления матушки и Сайо об этикете, она попыталась быстро развернуть веер и прикрыть им лицо.

Раздался сухой резкий щелчок, но веер открылся лишь наполовину. Но веер, который она носила с собой был непросто юумажный – это был тэссэн – боевой веер.

...

Амико-сан, несмотря на постоянное отсутствие времени, обязательно находила время для занятий с тэссэном, последним подарком её отца, ушедшим в мир духов.

Она проводила ранние утренние часы в будзюба – площадке для боевых искусств, где она, оттачивая движения, которые казались танцем, несли в себе не только красоту движений, но смертоносную сталь.

Тогда ещё маленькая Сора-тян, прячась в укромном уголке завороженно наблюдала за её грациозными движениями, а после запершись в своей комнате, пыталась повторить матушкины перемещения во время тренировки: её движения и жесты.

На одной из таких ранних утренних тренировок она и была поймана самой Амико-сан.

Закончив ката (упражнение), она медленно поклонилась невидимому учителю - своему отцу, первому увидевшему в дочери влечение к тэссэну и поощрявшему её тренировки.

Она опустила свой тэссэн: тишина в будзюба стала почти осязаемой. Амико-сан не оборачивалась, но Сора-тян почувствовала, что её «укрытие» уже давно было раскрыто.

– Твоё сопение всё ещё слишком громкое для того, кто хочет остаться незамеченным, Сора-тян.

Она стояла спиной к дочери, её голос звучал спокойно, без гнева, но слегка насмешливо. С одной стороны, был совсем ранний час, и она была немного удивлена появлению дочери.

То, что дочь асаоки – человек, который просыпается рано, она знала, но тогда где же Сайо? Амико-сан знала, что наставница её дочери человек ответственный и никогда, даже в такой ранний часы не оставит Сору-тян одну.

Она только не знала, что наставница уже вчера обнаружила, что девочка второе утро подряд, куда-то исчезает из своих покоев. Она втайне проследила за ней и теперь спрятавшись, тихо стояла в укрытии рядом с будзюцуба, слушая беседу между матерью и дочерью и, улыбаясь уголками губ.

Девочка поняла, что матушка обращается к ней и вздохнув, вышла из тени. Она, прижимала к груди свой обычный бумажный веер.

– Матушка... вы танцевали? – прошептала она.

Амико-сан наконец повернулась. Сора-тян удивилась, потому что в руках матушка держала какой-то необычный веер: остро отточенные стальные пластины блеснули в лучах заходящего солнца.

Амико-сан проследила за взглядом дочери и одним быстрым движением сложила веер.

– Это не простой веер, моя девочка, – медленно начала она.

Амико-сан никогда не разговаривала с дочкой, как это бывает, по-детски, сюсюкая. Напротив, она разговаривала с ней, как со взрослым человеком, хотя девочке на тот момент исполнилось 7 лет. Она вновь развернула веер и передала его дочери.

Та изящно заложив за оби кимоно собственный, взяла приняла от матери протянутый ей тэссэн, осторожно начала рассматривать недлинные смертоносные пластинки, словно только одним взглядом можно было порезаться от этих остро отточенных недлинных вытянутых лепестков веера.

Она медленно положила свои маленькие пальчики на одну из пластинок: холод стали немного пугал девочку, но, в то же время, придавая ей непонятное чувство уверенности и силы.

Сора-тян слегка повернула веер и стальные пластинки ярко вспыхнули, отражая солнечный свет только что взошедшего на небесный престол солнца.

– В этом мире, – продолжила Амико-сан спокойным голосом, – женщина должна уметь превращать танец в щит, а веер – в продолжение своей воли. Ты хочешь научиться не только прятаться, но и встречать опасность с улыбкой на губах и сталью в руках?

Маленькая девочка решительно кивнула. Амико-сан подошла ближе и мягко положила ладонь на руку дочери.

– Тогда завтра в Час Кролика жду тебя здесь. Но помни: тэссэн не прощает небрежности. Он станет твоим союзником только тогда, когда твой разум станет холоднее этой стали.

...

Поэтому, по примеру матушки, она носила с собой боевую версию веера – тэссэн. Но, в этот раз, механизм тэссэна почему-то заел, не успев раскрыться полностью и спасти хозяйку от позора.

Губки Соры-тян сначала начали растягиваться в насмешливую, но затем превращаясь в растерянную улыбку. Щёчки предательски вспыхнули, но веер-предатель так и не раскрылся полностью. Ли Ён с интересом наблюдал за мимикой девушки, непрекрытой заевшим веером.

На полураскрытом тэссэне появились изящно выведенные полтора журавля: клюв одного из них смотрел куда-то сквозь прорисованный на веере бамбук, а вот другой... Другой – казалось, он хищно присматривался к молодому танчо из-за его ярко-красного пятна на лбу: тот, словно маячок периодически появлялся на зеркальной поверхности пруда.

«Ну всё», – как-то обречённо подумала Сора-тян, – а всё этот дурацкий веер». Она дёрнула пластинки ещё раз, но они реально намертво заели. Мало того, что у этого, теперь бесполезного тэссэна, пластинки заблокировались, так она ещё раз вновь нарушила собственное правило, не болтать, а кротко молчать в присутствии с молодым послом, отпуская короткие, морально поддерживающие молодого посла, реплики!

В голове возник знакомый голос наставницы: тихий, укризненный:

– Как же так госпожа? Вы не смогли скрыть свои эмоции..., – а насмешливый голос матери сказал:

– Ты хотя бы повернулась спиной к молодому послу.

Она «услышав» голос матери, удивилась своей бестолковости и аккуратно постаралась чуть повернуться боком.

Разумеется, она не так себе представляла начало разговора с молодым человеком, но, увидев его, прижимающего руку к уху и «беседующего» с кем-то в пруду, она не удержалась и съехидничала.

Словно озорная лисица махнула хвостом перед её носом, заставив на миг забыть о наставлениях матушки и Сайо. Сора-тян, отчаянно сражаясь с упрямыми пластинками веера, бросила быстрый взгляд на наставницу.

К счастью, она, казалось, не заметила промашки своей маленькой госпожи. А может заметила, Сайо стояла спиной к молодым и девушка не могла видеть её лица.

В её метущиеся мысли ворвался спокойный голос молодого человека, о присутствии которого она немножко забыла, а увидев его лицо, лицо самой Соры-тян предательски приняло один из начальных оттенков вышеупомянутой маринованной умэ – на этот раз добавив в оттенок насыщенный розовый.

– Могу ли я предложить вам свою помощь.

Она подняла голову от веера и увидела молодого человека. Он стоял слегка склонившись в вежливом полупоклоне и, выпрямявшись, протянул к ней руку. Сора-тян, словно зачарованная, без слов, неуверенно пыталась разжать пальцы, чтобы вложить холодную сталь тэссэна в его открытую ладонь, чувствуя, как вместе с оружием передаёт ему и свою безопасность. Однако, костяшки её пальцев побелели от напряжения: она так сильно сжала рукоять, что высвободить оружие помогло лишь мягкое прикосновение руки Ли Ёна. Он деликатно накрыл её узкую ладошку своей рукой. Возможно, тепло его ладони заставило её наконец ослабить эту судорожную хватку.

Ли Ён взял его в руки и удивился тяжести. В отличие от почти невесомого бумажного веера, этот тэссэн ощущался в ладони весомо и надежно.

Однако больше он удивился теплоте рукояти: сталь хранила такое живое тепло, что Ли Ён от неожиданности едва не разжал пальцы, чуть не выронив тэссэн. Он мельком взглянул на Сору-тян: та, передав веер, так и осталась стоять с опущенным взором, а её лицо продолжало напоминать прелестный плод умэ, входящий в финальную стадию маринада.

Не выдав своего волнения, он слегка повернул веер. Под пальцами блеснули остро отточенные стальные пластины, и Ли Ён мгновенно понял причину поломки: от невероятно крепкой хватки девушки механизм, удерживающий веер, заклинило. Стальные ребра у самого основания, словно «спеклись», не давая вееру раскрыться.

Ли Ён не стал прилагать силу. Он лишь нашел взглядом маленькую стальную ось у основания и едва заметно, аккуратно, нажал на неё подушечкой большого пальца.

Затем, взяв веер за рукоять правой рукой, ударил им по левой: раздался едва слышный щелчок – металл «сдался», и пластины тэссэна послушно разошлись в его руках, являя миру нарисованных журавлей, гуляющих среди зарослей бамбука.

Он вернул ей веер, на этот раз держа его за края, чтобы не касаться её пальцев, хотя тепло её руки всё ещё покалывало его ладонь.

Сора-тян, поклонилась чуть ниже, чем того требовал этикет, благодаря молодого человека за помощь в устранении досадного недоразумения с веером и, наверное, впервые открыто посмотрела в глаза молодого человека. Но он невольно избежал её взгляда поклонившись ей в ответ, а она слегка помедлив, отвела глаза в сторону.

– Благодарю вас, Ли Ён-сан, – её голос прозвучал тише обычного, в нём всё ещё слышалось эхо недавнего волнения. – Кажется, вы вернули голос моим журавлям, которые замолчали от моей неловкости.

Она заканчивала говорить всё таким же тихим голосом, который уже окончательно успокоившись, но теперь он уже звучал в свойственной Соре-тян, слегка насмешливой манере.

Молодая девушка закрыла тэссэн, аккуратно заправив его за края персикового оби. Она словно что-то ждала.

Ли Ён стоял немного глупо улыбаясь. Он ругал себя за свою бездеятельность, но ничего не мог с собой поделать: в присутствии этой молодой девушки, он мог видеть и думать только о ней. Но, к счастью, к нему на помощь пришла уже успокоившаяся Сора-тян.

– Погода сегодня прекрасная, и я решила немного прогуляться после обеда. На этот раз она говорила просто, без тени насмешки, но в голосе молодой человек уловил нотки участия или осторожный интерес?

Ли Ён медленно обернулся, и его взгляд вновь встретился с её. На мгновение он замер, пытаясь за внешней безмятежностью Соры-тян уловить её истинные мысли.

Ещё в детстве, во время совместных поездок по провинциям, приёмный отец и Чун Су часто предлагали ему своеобразную игру: угадать намерения местных чиновников ещё до начала советов. Маленький Ли Ён учился подмечать мимолётные жесты, ловить скрытые взгляды и читать по мимике то, что люди пытались скрыть за вежливыми поклонами.

Король и советники не раз хвалили его за это умение тонко чувствовать людей – навык, который всегда казался ему естественным, как дыхание.

Но сейчас, стоя перед этой молодой, красивой и искренней девушкой, он впервые чувствовал, что его проверенная годами «игра» даёт сбой.

Он ощущал себя беспомощным: все его знания о человеческих мотивах уступали перед её спокойным, но смущённым, полным ожидания взором. Молодой человек мягко кивнул, жестом приглашая её пройти вперёд.

– Это будет для меня честью, – запаздало ответил он. Его голос звучал немного виновато, но мягко и сдержанно, – могу ли я сопровождать вас в прогулке по саду?

Ли Ён сделал жест в сторону дорожки, ведущей вдоль пруда, приглашая её прогуляться.

Молодой посол заметил, что Сайо, стоявшая поблизости, держалась на таком расстоянии, чтобы не мешать беседе. Однако, её взгляд был прикован к воспитаннице – внимательный, настороженный, словно она была готова вмешаться в любую секунду, чтобы защитить маленькую госпожу.

И вновь, как тогда во время ужина, он поймал себя на мысли, что увидел что-то очень знакомое, но из-за присутствия Соры-тян времени на размышление не было.

Сора-тян едва заметно улыбнулась и кивнула в ответ. Она пошла первой, её шаги были лёгкими, почти невесомыми, словно она двигалась в ритме самого сада - медленном и неторопливом. Ли Ён следовал за ней, и в тишине сада едва слышный хруст гравия под её ногами отдавался в нем почти физическим ощущением близости.

Они шли вдоль извилистой дорожки, выложенной мелким гравием. Тихий шорох под их шагами казался единственным звуком, нарушающим тишину сада. По обеим сторонам дорожки теснились ухоженные кусты азалии. Их густая листва причудливо дробила солнечные лучи, превращая их в кружевные тени.

Эти живые пятна света и полумрака скользили по расшитому шелку фурисодэ Соры-тян и белоснежной ткани ханбока Ли Ёна. Буквально на мгновение тень ложилась на ярко-красный пояс, поглощая его блеск, а затем свет, словно перемещаясь, вновь вспыхивал на золотых застёжках, скрепляющих его шёлковый платок.

В этом безмолвном танце их фигуры то сияли, то вновь погружались в мягкую прохладу сада, словно сама природа, как озорник-художник, примеряла на них свои краски.

Местами дорожка скрывалась под сводами аккуратно подстриженных сосен, создавая ощущение уединённости, а чуть дальше открывался вид на небольшой мостик, перекинутый через пруд. Воздух был напоён тонким ароматом влажной земли и хвои, свежесть которого казалась особенно яркой после обеда.

Сора-тян шла чуть впереди, и Ли Ён не мог не заметить, как идеально гармонирует её образ с окружающей природой. Её кимоно-фурисодэ светло-бежевого цвета с изображением «Аки но Нанакуса» или «Семи осенних цветов», казалось естественным продолжением сада.

Ли Ён, чей глаз был наметан на роскошь корейского двора, невольно удивился мастерству японских швей. Несмотря на обилие вышитых растений, наряд не казался перегруженным или безвкусным. Напротив, каждый стебель и лепесток занимали своё, строго отведенное для него место, создавая изящную, живую композицию, которая лишь подчеркивала хрупкость её обладательницы.

Внизу кимоно была вышита сусуки – японская серебристая трава с озорными пушистыми метелками, чуть выше – хаги (кустарниковый клевер со светло- розовыми или белыми соцветиями, ещё выше – кузу с красивыми фиолетовыми цветами и резными листьями.

На уровне пояса были вышиты надэсико (японская розовая гвоздика), слой выше – оминаэси с неяркими золотисто-желтыми цветами. Верх кимоно был украшен фудзибаками с нежными сиреневыми цветками и кикё.

С каждым движением молодой прекрасной девушки, этот мини сад вышитый на её кимоно, словно оживал. Каждый шажок, как нежный ветерок играл с растениями, вышитыми на её нежном кимоно-фурисодэ.

В сочетании с грациозной походкой и лёгкостью движений, её нежный образ придавал строгому, холодному саду, распланированному её властным отцом, ту самую юную живость с одной стороны и те самые простоту и изящество с другой, которые молодой человек отметил ранее.

Он посмотрел на молодую девушку другими глазами. Теперь Ли Ён ясно видел: эта легкость и пренебрежение строгим этикетом были не просто юностью, а осознанным, хоть и тихим вызовом воле её властного отца.

Теперь в его голове эхом зазвучали слова приёмного отца, сказанные перед отъездом: «Будь осторожен, сын. Доверяй только себе..., – Ли Су Иль сделал небольшую паузу, и, словно предвидя ход этой текущей дипломатической миссии, тихо добавил, – но, если ты окажешься в безвыходной ситуации положись на свою интуицию…»

«Если она, начал размышлять Ли Ён, – осмеливается вносить изящный хаос в безупречный порядок сада своего отца, Тадамасы, то, возможно, она – именно тот человек, который поможет ему найти трещину в непроницаемой стене японской политики Пусанского Вэгвана.

Его первоначальное предчувствие довериться Соре-тян теперь не казалось нелепым – сейчас оно обретало черты единственно верного маневра. Приняв это решение, он облегчённо улыбнулся.

– Как вам понравился обед? – спросила Сора-тян, идя чуть впереди, чем невольно нарушала этикет.

Ли Ён, заметив это, слегка ускорил шаг, чтобы поравняться с ней, но не стал обгонять, уважая её стремление быть слегка впереди. Её тон был вежливым, но в нём звучала лёгкая нотка волнения, которую он не мог не заметить.

– Обед был великолепен. Но мне кажется, что его вкусы, как и всё здесь, скрывают гораздо больше, чем можно заметить на первый взгляд, – ответил он с лёгкой улыбкой, внимательно следя за её реакцией.

– Вы стояли у пруда так задумчиво... Надеюсь, всё в порядке? – осторожно спросила она, её голос звучал мягко, но в нём чувствовалось искреннее беспокойство. На этот раз в её тоне, молодой человек не уловил насмешки. Не было упоминания о его новом знакомом – карпе танчо.

Молодой посол не ответил сразу. Он шёл рядом с Сорой-тян, его взгляд скользил по дорожке, но мысли вновь возвращались к пруду. Кристально чистая вода и неспешные движения золотых карпов. Он увидел своего уже старого знакомого молодого карпа-японца – танчо. Его мигающее пятно на ровной глади пруда будто отражало его внутреннее беспокойство.

Он мягко улыбнулся ей, стараясь скрыть свои размышления и не смотреть на пруд.

– Я просто задумался, – сказал он, чуть смягчив голос, – иногда тишина и красота природы заставляют нас посмотреть глубже, чем обычно.

Её лёгкий шаг по гравийной дорожке был почти неслышным.

Ли Ён, решив действовать осторожно, сделал шаг ближе и мягко заговорил:

– Сора-сан, вы знаете этот сад очень хорошо, не так ли? Что вам больше всего здесь нравится?

Она слегка замедлила шаг, услышав своё имя и её щеки тронул лёгкий румянец, но она промолчала, не отвечая на его вопрос. Её взгляд на мгновение задержался на лице молодого посла, тон которого был настолько естественным, что казалось, он действительно хотел узнать её мнение, а не вести формальный разговор.

Сора-тян перевела глаза на дорожку перед собой, словно пытаясь скрыть смущение, и ответила:

– Сад был построен моим отцом. Он любит порядок во всём, что ему принадлежит... – она замялась, словно выбирая слова, – и, иногда, даже в том, что ему не подлежит, – тихо закончила она.

Её голос был ровным, но Ли Ён уловил в нём едва заметные нотки горечи и оттенки какой-то горькой грусти. Эти слова прозвучали как обронённая случайная мысль, но их тон и пауза заставили его задуматься.

Он посмотрел на неё внимательнее, пытаясь понять, насколько её фраза отражает отношение к отцу. Было ли это простое замечание, сказанное на эмоциях, или в нём скрывалось что-то большее?

– Ваш отец действительно создал прекрасное место, – сказал он, стараясь поддержать её. – Но, знаете, – он слегка замедлил шаг и медленно произнёс, – я вижу в нём ваше участие, – он сделал небольшую паузу, а затем продолжил, – поэтому этот сад кажется таким гармоничным, будто он отражает душу его создателя, – он слегка поклонился.

Сора-тян чуть заметно улыбнулась, но не ответила, её взгляд снова упал на дорожку. Ли Ён хотел ей что-то сказать, но в этот момент Сора-тян сама повернулась к нему, её глаза мягко искрились на фоне приглушённого света сада.

– Ли Ён-сан, вы что-то хотели сказать? – её голос звучал спокойно, но в нём угадывалось искреннее участие.

Он замялся, не ожидая, что Сора-тян заговорит с ним первой. Его пальцы слегка дёрнулись, будто он пытался найти правильные слова. Ли Ён всё ещё не был готов к разговору и глухо произнёс:

– Не уверен, как правильно выразить… – затем, будто собравшись, решительно добавил:

– Вы знаете, Сора-сан, иногда мне кажется, что у меня нет права на вашу доброту.

Она слегка улыбнулась, но её улыбка была грустной. В её взгляде появилась тень задумчивости. Молодой посол опустил взгляд на гравий под ногами.

– Простите… если мои проблемы затронут вас, то может пострадать ваша репутация… и честь вашей семьи, – он сделал паузу, взгляд скользнул в сторону, а плечи поникли.

– Как дипломат, я не могу допустить этого… – он не договорил и отвёл взгляд.

– Но я вижу, что вас мучают вопросы и сомнения... – сказала она, сама удивившись своей настойчивости. Её голос стал чуть тише, а взгляд устремился вдаль, словно она обдумывала его слова.

Его сердце на мгновение замерло. Он осознал, что её реакция была больше, чем просто любезность. В её голосе слышалась не только готовность слушать, но и, возможно, желание – если не помочь, то хотя бы позволить ему высказаться.

– Простите, Сора-сан, – медленно повторил он, и голос его едва заметно дрогнул. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла горькой. Поклонившись, он добавил:

– Пожалуйста, не обращайте внимания на мои слова. Это моя слабость… которую я не вправе был вам показывать.

Однако Сора-тян уловила едва заметное напряжение в его голосе. В её взгляде мелькнула уверенность – почти вызов, но её жест остался мягким, не нарушая границ.

– Ли Ён-сан, вы всегда можете мне доверять, – твёрдо произнесла она. В её голосе звучала горячность, которую она даже не пыталась скрыть.

Сора-тян подошла на полшага ближе, её взгляд был пристальным, но не напористым, словно она искала что-то в его глазах.

Ли Ён остановился. Затем повернулся к девушке, глубоко выдохнул и вдохнул, словно перед погружением в воду и заговорил.

Он говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово, видимо, боясь сказать что-то лишнее, ещё раз прокручивая в голове недипломатические события этого необычного дипломатического визита.

– Спасибо, Сора-тян, – молодой человек поклонился, – Я действительно попал в непростую ситуацию, – он нервно улыбнулся и, сделав короткую паузу, продолжил, – если не против, я начну вам рассказывать, – он снова остановился, – простите, мне проще проговорить всё вслух, потому что нам так легче будет разобраться, – и уже без паузы, начал свой рассказ.

– С самого начала этот дипломатический визит пошёл не по плану, – начал он, его голос звучал ровно, но в глазах мелькала напряжённость.

Ли Ён загнул большой палец, продолжая, словно отчитываясь не только ей, но и самому себе:

– Во-первых, реакция вашего отца в зале для дипломатических приёмов... – Он выдержал короткую паузу: ему показалось, что Сора-тян хочет что-то сказать, но она молчала. Аккуратно взяв за черешок, мягко опустившийся на её кимоно-фурисодэ, красно-жёлтый кленовый листочек, держала его в руках. Он усмехнулся, наблюдая за этим и продожил:

– Она не только для меня была, скажем так, неожиданной.

– Во-вторых, его поведение после прочтения письма от моего приёмного отца. – Ли Ён загнул указательный палец, его взгляд, казалось, пытался избегать смотреть в её глаза, но юная девушка продолжала неспешно крутить кленовым листочком. Это, как ни странно не отвлекало его, а, наоборот, он внутренне даже собрался.

– В-третьих, этот восхитительный обед, действительно великолепный обед, на который меня так любезно пригласили, перенеся предыдущую встречу на два часа, – он на мгновение остановился, загибая средний палец. Его тон стал чуть более задумчивым, а взгляд — чуть мягче.

Сора-тян чуть заметно склонила голову, её губы дрогнули, но она не перебивала его, позволяя проговорить ему накопившиеся вопросы.

– И, наконец, в-четвёртых, сказка, рассказанная вашей матушкой в саду... о воине и драконе, – закончил он, загибая безымянный палец.

Молодой посол прищурился, задержав взгляд на четырёх согнутых пальцах. Последний, незагнутый мизинец, словно символизировал недостающий фрагмент – незавершённый кулак, неуловимую истину.

В этот момент события последних дней начали складываться в цельную картину, пока ещё размыто-неясную, но уже тревожно настойчивую.

Однако догадка, которая приходила ему в голову, была настолько невероятной, что он даже слегка потряс головой, словно пытаясь её отогнать.

Сора-тян сначала посмотрела на его руку, затем медленно перевела взгляд на молодого посла, который мотал головой, словно отгоняя назойливую муху и тихо проговорила:

– Не все пальцы, – она слегка смутилась, но потом быстро покраснев и мило поправила себя, как тогда, когда впервые ему представилась «Сорой-тян» вместо «Соры-сан», – вы загнули не все пальцы, – констатировала она за молодого посла вслух. – Она кивнула взглядом на его полусогнутый кулак с оттопыренным мизинцем.

– Произошедшие с вами события, – продолжила она, – только сначала могут показаться вам сложными, но, иногда в таких мелочах, скрывается истина, которую вы уже, возможно поняли, но пока не знаете, что с этим делать, Ли Ён-сан.

Она также как и он, говорила медленно, тщательно подбирала слова, но её голос не был утешающим, а, скорее осторожным, как у человека, который даёт, возможно намёк, не будучи до конца уверенным в своём праве вмешиваться.

Ли Ён немного удивлённо взглянул на Сору-тян. Он был, в очередной раз, удивлён наблюдательностью и словами, которая произносила столь юная девушка. Хотя, если учесть, кто была её мать, ничего удивительно в этом не было.

– Я действительно совсем неопытен в дипломатии, – начал он, улыбнувшись уголками губ, но в ней Сора-тян увидела скорее тень неуверенности, – но, должен признать: даже самые опытные дипломаты вряд ли сталкивались с подобной ситуацией.

Его голос стал тише. Он выдержал паузу, словно надеясь, что она подхватит разговор, но Сора-тян лишь слегка склонила голову. В её взгляде читалось внимание, а молчание было мягким, но настойчивым приглашением продолжить. Пауза затянулась.

Ли Ён уже было подумал поделиться с ней другими фактами, но вовремя сдержался. Ему казалось, что каждое лишнее слово может стать неосторожным шагом, который поставит под угрозу не только Сору-тян, но и её семью.

Она посмотрела на него, её взгляд стал чуть теплее, и, наконец, она произнесла:

– Ли Ён-сан, – медленно начала она, так же тщательно, как молодой посол, обдумывая каждое слово, – родители почти не говорят со мной о вас, – она сделала короткую паузу, видимо обдумывая стоит ли передавать молодому человеку мнение её родителей, но, видимо, решившись, она добавила уже другим, присущем ей озорным тоном:

– Отец восхищается вашей выдержкой, – она слегка улыбнулась, её тон стал чуть более непринуждённым, – а матушке, по-моему, вы тоже понравились своим знанием и пониманием японских традиций.

Ли Ён стоял, слушая Сору-тян. Он выглядел немного растерянным и посмотрел на девушку: говоря это, она смотрела на него открыто, без иронии или насмешки — её голос звучал тепло.

Конечно, ему было приятно, что её родители – люди, от которых зависели условия переговоров, – высказываются о нём положительно. Он невольно поправил рукав ханбока, но вспомнив о комплименте, связанном с «выдержкой», аккуратно опустил руку.

Внезапно на её лоб словно опустилась тучка: она слегка наморщила его, её большие глаза чуть сузились, будто она что-то вспомнила. Тон её голоса стал серьёзнее.

– Хотя... случайно, из обрывков разговора... – начала она медленно, – честно, я не подслушивала! – она быстро прижала руки к груди, тучка на лбу рассеялась, а глаза широко раскрылись, – просто у отца очень громкий голос, так что его слышно даже на другом конце дома, – она поймала взгляд Ли Ёна и, её серьёзность исчезла на миг, а на лице мелькнула улыбка, наполненная лёгким смущением.

Но она быстро взяла себя в руки и продолжила уже серьёзным тоном:

– Вы внешне и в поведении похожи на какого-то старого знакомого отца. По-моему, он назвал фамилию... – она сделала короткую паузу, хотя точно помнила фамилию, которую тогда произнёс отец, – Кобаяси, – выдохнула она и бросила быстрый взгляд на молодого человека.

Ли Ён всё также стоял, внимательно слушая Сору-тян. Девушка отметила про себя, что мимика молодого посла не изменилась: он также задумчиво вежливо улыбался, разве что уголки губ слегка опустились, а зрачки слегка расширились.

– Не знаю почему, но это заставляет его... так себя вести, – тихо закончила она.

Её слова, хотя и были произнесены спокойно, прозвучали в голове Ли Ёна настолько громко, что он почувствовал, как напряжение в его душе стало ощутимее, хотя он и старался сохранить спокойное выражение лица. «Вот и последний не загнутый мизинец, – подумал молодой посол.

Он посмотрел на свою руку, разговаривая с Сорой-тян: он так и стоял с оттопыренным мизинцем, и сейчас, взглянув на руку, загнул последний палец. Вот и последний фрагмент незавершённой картинки», – подумал Ли Ён, однако, догадка, которая, по идее, должна была принести облегчение, вместо этого вызвала ощущение мучительной незавершённости и тревоги.

Молодой посол не успел ничего сказать, когда появился слуга. Он приблизился к Ли Ёну и Соре-тян, низко поклонился и тихо произнёс:

– Ли Ён-сан. Приближается Час Петуха. Глава Пусанского офиса, Нагаи Тадамаса-сама, ожидает вас в своём кабинете.

Слуга вновь поклонился и бесшумно удалился, оставив их наедине. Сора-тян посмотрела на Ли Ёна – в её взгляде читалась лёгкая тень сожаления.

– Ли Ён-сан, простите, что мы не можем сейчас продолжить нашу беседу, – сказала она с мягкой улыбкой. – Вам нужно идти. Позвольте, я провожу вас до кабинета моего отца?

Молодой посол слегка поклонился в знак согласия, и они медленно пошли по извилистой дорожке, выложенной мелким гравием. Камни мягко хрустели под их шагами, а в воздухе смешивались лёгкие ароматы сосен и увядающих осенних цветов.

Сора-тян шла чуть впереди, её лёгкие шаги почти не оставляли следов на гравии, а Ли Ён следовал за ней, обдумывая слова, которые он не успел сказать. Её походка, её манера двигаться казались ему олицетворением спокойной уверенности.

«Я сделал правильный выбор, привлекая её в качестве союзника, – подумал он. – Эта девушка – мой мост к пониманию того, в какую игру Тадамаса и Амико-сан пытаются меня втянуть. Она искренна, независима… и, возможно, именно этого мне сейчас так не хватает».

С каждым шагом его уверенность крепла. Он снова посмотрел на Сору-тян, отмечая её естественную грацию, её уверенную поступь.

«Любая другая девушка на её месте, обладая таким высоким статусом, либо игнорировала бы меня, как корейского посла, либо пыталась наставлять, указывая путь. Но она… У неё нет высокомерия, присущего многим девушкам её положения. Сора-тян – тонко чувствующая натура. Она рассуждает о моно-но аварэ так, словно переживает его всем сердцем, словно видит в каждом моменте жизни печальную, но прекрасную красоту бренности. Она идёт впереди, нарушая все японские традиции. Даже Сайо, – он украдкой посмотрел на Сайо, которая всё также двигалась на некотором отдалении, смотрит на неё с осуждением. – И всё же… эта искренность, независимость не только в словах, но и в поступках – именно то, что выделяет её. Возможно, это то, чего так не хватает её родителям».

Больше всего Ли Ёна поражало то, как столь юная девушка анализирует и делает выводы. Сора-тян унаследовала от своей матери не только острый ум, но и силу воли. Она не просто станет опорой своему будущему мужу – она будет ему не только равной, но, как и её мать, она сумеет искусно управлять его делами, оставаясь в тени и создавая мощный тандем с тем, кого сочтёт достойным.

Он понимал, что влюблён в неё, но в то же время он не питал иллюзий. Они принадлежали разным мирам, и граница между этими мирами была непреодолима. С этими мыслями он, сопровождаемый Сорой-тян и Сайо, подошёл к дверям кабинета главы Пусанского офиса.

Он вновь оглянулся на Сайо. Что-то навязчиво знакомое было в её образе: её походка, эти волосы... Сайо стояла с опущенной вниз головой. Её волосы, чёрные, как ночное небо, но у корней каждый локон отливал серебром, словно лунный свет оставил на них свой след.

На солнце волосы казались живыми: серебристые корни мягко мерцали, а чёрные пряди переливались, будто в них отражалась тень лесов, где она выросла.

Внезапно она подняла на молодого человека свой взгляд и посмотрела на него своими глубокими глазами, похожими на лунные зеркала. Теперь он узнал в ней ту самую старушку, которая провожала их сегодня утром в резиденцию Тадамасы.

Молодой посол слегка улыбнулся. Лицо Соры-тян, которая слегка повернулась в сторону Ли Ёна, но, увидев удивлённый взгляд и поднятые брови молодого корейского посла, который внимательно рассматривал глаза её наставницы, начало своё обычное превращение в ферментированную умэ...