Глава 14. Обед с мелодией семейной дипломатии

– Я хочу ещё раз представить тебе свою семью: жену и дочь, – произнёс Тадамаса мягким и удивительно тёплым тоном, когда слуга, сопровождавший их на некотором отдалении, бесшумно и быстро пройдя вперёд, раздвинул перед ними двери, откуда доносилась, по мнению молодого человека, печальная мелодия души сада.

Его голос звучал необычно, словно смягчая привычную властность. Это был один из тех редких моментов, когда его жёсткость отступала, открывая глубокую привязанность к любимым ему людям.

– Следуй за мной, – велел глава, к удивлению молодого посла, не изменив тона, и, разворачиваясь в сторону короткого, но широкого коридора. Он уверенно направился к другим дверям, за которой находилась комната, откуда лились мелодичные звуки.

– Как прикажете, господин, – спокойно ответил Ли Ён, слегка склонив голову в знак уважения и проследовал следом за хозяином резиденции. Его голос прозвучал безупречно ровно, но в глубине глаз читалась не покорность, а интерес и сдержанная насторожённость.

Ли Ён последовал за Тадамасой, сохраняя почтительное расстояние. В отличие от тяжёлой поступи главы офиса, его шаги были тихими и аккуратными: их скрадывали гладкие деревянные панели, уложенные в коридоре. Молодой посол двигался следом сдержанно, при этом успевая внимательно изучать каждую деталь вокруг.

По обеим сторонам были расположены светлые лакированные панели, украшенные изысканными сценами из японских мифов и военных баталий. Они словно рассказывали древнюю историю, символизируя власть, хранившуюся в этом доме. Лёгкий аромат благовоний проникал из-за ширм, придавая атмосфере уют и спокойствие.

Тадамаса остановился на пороге, его ладонь коснулась тяжёлой раздвижной двери, из-за створок которых доносились мелодичные звуки кото – мягкие и задумчивые, и лёгкие, но уверенные нотки сякухати, которые естественно вплетались в атмосферу резиденции Пусанского офиса.

Казалось, что звуки сякухати подстраивались и поддерживали нежную и робкую мелодию, неуверенно лившуюся из перебираемых струн кото, будто кото, пытается настроиться для идеального звучания.

– Прошу, Ли Ён-сан, – мягко произнёс Тадамаса, указывая на место. Ли Ён, едва уловивший звуки музыки, кивнул и шагнул за ним.

Сёдзи с тихим шорохом скользнули в сторону, открывая уютную кику-но-ма – комнату, залитую мягким светом ламп. Она была предназначена для семейных вечеров и неспешных бесед, и в её обстановке чувствовалась особая теплота.

Здесь не было показной роскоши официальных залов, но каждый элемент интерьера говорил о вкусе и следовании семейным традициям. В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат благовоний, добавляя комнате ещё больше уюта.

Войдя в помещение, где царил особый, почти церемониальный порядок, Ли Ён с каждым шагом, каким-то внутренним чувством, понял, что, возможно, сегодня, он сможет прикоснуться к тайне, хранившейся долгое время и, вызывавшей у него мучительные попытки вспомнить своё прошлое.

В центре комнаты, на татами, сидела Сора-тян. Сейчас, видимо, настроив музыкальный инструмент, она была удовлетворена идеальным звучанием кото.

Она сидела, слегка прикрыв глаза и, казалось, была полностью поглощена игрой на музыкальном инструменте. Её пальцы с удивительной лёгкостью скользили по струнам, извлекая глубокие, переливчатые звуки.

Рядом, чуть позади, грациозно сидела Амико-сан. Она держала сякухати – тонкий бамбуковый духовой инструмент. Её движения были точными и уверенными, словно она, прислушиваясь к дыханию инструмента, мягко, но уверенно подстраивала его звучание под мелодию кото. Её лицо выражало спокойствие, но глаза внимательно следили за Сорой-тян, будто поддерживая её невидимой нитью.

Сора-тян, заметив Ли Ёна, слегка наклонила голову в приветствии, но её пальцы не остановились. Она продолжала играть, наполняя комнату звуками, которые словно переносили молодого человека в далёкие времена и разные земли.

– Это моя дочь и жена, Ли Ён-сан. Надеюсь, ты их помнишь, – с улыбкой произнёс Тадамаса, внося в атмосферу лёгкую торжественность.

– Они хотят выразить благодарность за твоё возвращение, – и, как показалось молодому послу, тепло обратился к нему,

«Неожиданности "дипломатической миссии" продолжаются», – невесело усмехнулся про себя Ли Ён.

Он знал грозного главу Пусанского офиса от силы два дня и, его поведение с ним, в целом, противоречило общему представлению о жёсткости характера Тадамасы. Судя по всему, он, в присутствии любимых ему людей, полностью преображался: он указал Ли Ёну место на татами, предлагая ему присесть.

Ли Ён механически поклонился, и, буквально, на миг задумался: о каком именно возвращении идёт речь? После всех произошедших событий последних двух дней, он уже ничего не понимал, но сделав пару шагов вперёд, аккуратно сел на предложенное ему место на татами.

Его взгляд невольно задержался на Соре-тян чуть дольше, чем следовало по этикету. Он вновь подумал о неуместности и несвоевременности, возникшего сильного чувства к этой молодой девушке, что, по его мнению, «портило» ему переговоры.

А ему во что бы то ни стало необходимо было скрыть свои, так не вовремя проявившиеся эмоции, чтобы не дать оппонентам рычаги давления на переговорах.

Однако, он понимал, что это ему не очень-то удавалось. Он вновь осторожно перевёл взгляд на Сору-тян, а точнее на её изящные пальчики, которые ловко и быстро перебирали струны кото.

Её игра была удивительно чистой, и каждая нота словно открывала для Ли Ёна в её образе что-то новое: нежность, с внутренней сосредоточенностью и удивительно сочетающуюся со скрытой решимостью.

Амико-сан, наблюдая за молодым человеком, улыбнулась краешками губ и медленно поднесла к ним сякухати. Первые звуки, которые она извлекла, были тонкими и протяжными, словно ветер, гуляющий по горам. Они мягко переплелись с игрой Соры, создавая мелодию, которая говорила без слов.

Ли Ён слушал, затаив дыхание. Казалось, что в этих звуках была вся история их семьи: гордость, грация, внутренняя сплочённость и переживаемые противоречия.

Удивительно, но наряду с этими мыслями льющаяся из музыкальных инструментов мелодия, погрузила его в воспоминания о Корее, о доме его приёмного отца, в котором он вырос и, который недавно оставил. За всеми этими напряжёнными событиями воспоминания о них, отошли на второй план, а, сейчас, эти воспоминания нахлынули с новой силой.

Когда мелодия стихла, Сора-тян и Амико-сан обменялись быстрыми взглядами, а затем Сора-тян обратилась к Ли Ёну:

– Надеюсь, наша музыка согрела ваше сердце, Ли Ён-сан, – её голос был мягким, но в нём звучала уверенность.

– Спасибо, Сора-тян, согрела, — коротко ответил он, поклонившись. — Благодарю вас, – он быстро перевёл взгляд на Амико-сан и ещё раз поклонился жене главы Пусанского офиса.

Сора-тян и Амико-сан, не меняя поз, слегка кивнули головой в ответ, сохраняя полное спокойствие. Они сидели прямо со сосредоточенными выражениями на их красивых лицах.

Свет ламп мягко отражался на лакированной поверхности кото и матовой поверхности сякухати. Амико-сан плавно подняла голову, её взгляд встретился с глазами Ли Ёна.

– Мы хотели бы исполнить для вас две песни. Вы не против, Ли Ён-сан? — вежливо поклонившись, произнесла она.

Ли Ён слегка наклонился в ответ в знак согласия, чувствуя, как внимание всех присутствующих в комнате сосредоточено на нём.

– Это будет для меня честью, – ответил он, стараясь не выдать переполнявшее его волнение.

Сора-тян взглянула на мать и кивнула, касаясь струн. Её пальцы заскользили по кото, извлекая первые ноты. Амико-сан осторожно подняла сякухати к губам, подхватывая мелодию.

Первая песня – корейская «Баллада о колокольчике» – прозвучала глубоко и проникновенно. Мелодия, наполненная тоской и надеждой, словно вплетала в себя дух далёких гор и равнин Чосон.

Голос Соры-тян, мягкий и одновременно звонкий, звучал несколько ниже, чем его исполняли в Чосон. Но это, по мнению Ли Ёна, был как раз тот самый колокольчик, о котором пели в его родной стране. Её голос проникал в самое сердце, вызывая одновременно чувство лёгкости и небольшой грусти.

Музыка звучала необычно, вернее её темп он был медленным, тягучим, и необычным для привычного корейского исполнения.

Это было совсем другое понимание этой, казалось бы, традиционной корейской песни, понял молодой корейский посол. Даже мягкая манера, с которой пела эта прекрасная девушка, только подтверждала догадки молодого человека: она пела намного мягче, чем принято в традиционном исполнении.

Её голос не разрывал пространство задорными переливами, а словно струился, обволакивая каждого слушателя. В её исполнении «Баллада о колокольчике» звучала почти печально, с тонкой ноткой задумчивости.

Эта песня словно вернула Ли Ёна в родной дом, пронеся его над природой Чосона: простыми лугами и, на первый взгляд, невзрачными местами. Она словно стала мостиком между прошлым молодого человека и его настоящим, напомнив ему о родной земле.

Удивительно было ещё и то, что Сора-тян пела практически на практически безупречном корейском языке. Ли ён заметил, что она мило смягчает корейские звуки, словно приручая их как диких и своенравных котят. Эта мягкая особенность её произношения усиливала тоску о доме, придавая песне домашнюю теплоту Чосон – стране, в которой он вырос.

Нежные звуки сякухати, на которой играла Амико-сан, дополняли мелодию, будто эхо далёкого времени, усиливая чувство тихой грусти и вызывая в Ли Ёне чувство непонятного и немного странного для посла Чосон, но вполне ощутимого единства двух миров.

Когда песня закончилась, Амико-сан позволила тишине повиснуть на мгновение, прежде чем перейти ко второй композиции. Она бросила быстрый взгляд на дочь, и Сора-тян, сменив позицию, начала извлекать на кото звуки новой мелодии.

– Следующая песня из наших японских традиций, – произнесла Амико-сан, улыбаясь и внимательно глядя в глаза Ли Ёна, прежде чем извлечь первые звуки из сякухати.

Зазвучала мелодия «Сакуры» – песни о возвращении домой. Её печальная, но светлая мелодия словно рассказывала о надежде, заключённой в прощании и встрече.

После короткого вступления, Сора-тян начала петь и её голос не просто звучал. Он плыл. Он дышал. Он жил собственной жизнью вдохнувшей в него юной девушкой. Он был, словно послушный ветерок, нежно касался лепестков сакуры, лаская их, но не срывая с веток.

Звук был таким чистым и прозрачным, что Ли Ён на мгновение ощутил, его дуновение и «увидел», как он стелется вдоль травы, бережно собирая опавшие листья, будто пытаясь вернуть их на место.

Молодой человек вспомнил, что ранее уже слышал мелодию и слова этой песни, но, также как «Баллада о колокольчике» исполнялась в необычной форме. Мелодия текла в медленном ритме и звучала, как тихая, но радостная встреча человека, который долго отсутствовал на родине, а сейчас, после долгих лет скитания, наконец-то вернулся домой, к родному очагу. Где пахнет домом... Где его сдержанно, но с любовью, встречают родные ему люди.

Голос-ветерок Соры-тян стал немного торжественным, музыка наполнила пространство особым теплом и Ли Ён ощутил в нём мимолётность и непостоянство всего сущего, словно девушка напоминала ему о недавнем обсуждении принципа моно-но аварэ – меланхоличном очаровании.

Когда последние звуки струн кото и нежное дыхание сякухати затихли, комната наполнилась тишиной, которая словно подчеркнула волшебство только что исполненного произведения.

Ли Ён слушал, затаив дыхание. В комнате стояла полутень, мягкий свет ламп касался лакированных поверхностей, переливался в изгибах сякухати и мерцал в струнах кото, как утренняя роса в лепестках сливы.

Аромат сандала и цветущей алычи, едва уловимый, обволакивал, словно невидимая вуаль воспоминаний, давно забытых, но вдруг вернувшихся. Где-то скрипнула половичка за перегородкой, шорох прошёл по татами и вновь тишина.

Но Сора-тян... Её голос... Ли Ён был уверен, что молодая девушка никогда не была в этих местах. И всё же... Её голос знал, как пахнет поле после дождя, как щекочет пыльца нос, как слёзы наворачиваются от простого счастья быть рядом с тем, кого ты любишь, кого ты встречаешь после долгой разлуки.

Он не мог понять, как это возможно? Как юная девушка могла вселиться в мелодию места, в котором она никогда не была и, мягко, словно подчинив её, повести за собой?

В её голосе не было ни одной резкой ноты, ни одной наигранной, фальшивой эмоции. Было только тепло... Был только свет.... Зыбкое, почти физически ощутимое, чувство утраты, как мимолётный след от прикосновения ладони на воде.

А потом, когда зазвучала «Сакура», и, Ли Ён почувствовал, что он возвращается. Нет, не в Чосон, не в физическое место, где он вырос, а туда, где его, оказалось, давно уже ждали.

Голос Соры-тян, дыхание Амико-сан сквозь тонкие ноты сякухати, шелест шёлка на рукавах, слегка остывший чай в фарфоровой чашке, источающий тонкий аромат ускользающего времени – всё слилось в одно.

Голос молодой девушки словно говорил Ли Ёну:

«Наконец-то ты вернулся. Отдохни. Отбрось все тревоги и сомнения. Сейчас ты здесь – ты дома. Добро пожаловать домой».

Он сидел, не шевелясь. Только сердце, казалось, билось громче, в такт струнам и голосу прекрасной девушки, что казалось звал его обратно домой.

Ли Ён вспомнил голос Соры-тян. Казалось бы, обычный молодой женский голос. Хотя... Общаясь с девушкой эти два дня он обратил внимание, что вчера, впервые в жизни его не мучили ночные кошмары. Наверное, впервые он не проснулся в холодном поту, судорожно сжимая в руке медальон матери.

Он вдруг осознал, что Сора-тян обладала каким-то особенным даром: она, словно умела переселяться душой в песню и сливаться с ней. Сливаться с чувствами тех, кого она до этого не знала, передать переживаемые ими эмоции, которые сама она не переживала.

Своим голосом она могла вселять надежду в каждого, кто её слушал. Окружавшие люди, словно заново переживали свои маленькие истории, возможно, переоценивали себя и свои прошлые поступки.

Ли Ён слегка повернул голову. Тадамаса сидел с закрытыми глазами, словно вспоминая что-то своё, время от времени едва заметно кивая головой. А может быть… он думал о том, что физическая сила – не самое главное в жизни. Что честь, достоинство. семейное наследие – всё чем он на сегодняшний день обладал – вот что действительно важно.

Взгляд Ли Ёна задержался на Амико-сан, которая, аккомпанируя дочери на сякухати, тоже сидела с закрытыми глазами, и казалось, что она уже тоже не здесь. Она стояла там, среди опадающей сакуры и была в числе тех, кто встречал Ли Ёна после долгого, вынужденного отсутствия. И, Амико-сан приглашала его... домой.

Ли Ён тоже всего на несколько секунд прикрыл глаза. Музыка закончилась. Он предавался наслаждению, вспоминая её и внутренне напевая, стараясь подражать удивительному голосу Соры-тян. В наступившей тишине остался звучать какой-то непонятный, режущий ухо звук.

Он медленно открыл глаза, отходя от впечатлений, унёсших его мысли, и с ужасом понял, что этот противный, мычавший звук, похожий на сдавленный стон потерявшегося телёнка, сорвался с его губ. В ушах зазвенела тишина, в тысячу раз громче любой музыки.

Японская слива умэ словно расширила представление о возможных оттенках красного: лицо молодого посла залила густая пурпурная краска, постепенно темнея до почти фиолетового.

Ли Ён осторожно обвёл взглядом сидящих вокруг, не решаясь посмотреть на окружающих, особенно на сидевшего чуть сбоку Тадамасу. В абсолютной тишине прозвучал короткий смешок – по низкому звучанию он принадлежал главе офиса, но тут же захлебнулся.

Ли Ён вспомнил старую конфуцианскую максиму: «Там, где заканчиваются слова и начинаются чувства, благородный муж теряет осторожность». Его восторг был соразмерен позору.

В этой тишине, нарушенной его собственным нелепым мычанием, его честность перед волшебным голосом Соры-тян и красотой музыки Амико-сан была абсолютной. Он не просто слушал – он растворился в исполненных ими песнях.

«А за возвращение из небытия всегда приходится платить земной неловкостью», – печально подумал молодой посол и, неловко улыбнувшись, медленно поднялся с татами, собирая остатки подбитого достоинства. Кровь от его лица постепенно отливала, превратив его лицо в «нормальный» пурпурный цвет.

Он набрался храбрости и сначала поднял взгляд на Сору-тян, затем, не задерживаясь на её лице, быстро перевёл его на Амико-сан. Женщины сидели, доброжелательно глядя на молодого человека, словно ничего не произошло.

Опуская глаза, он лишь уловил быстрый взгляд Амико-сан, брошенный на сидевшего чуть в стороне мужа. Плечи Тадамасы, как показалось Ли Ёну, слегка дрогнули... И тут же замерли под спокойным взглядом жены.

На негнущихся коленях и ватных ногах он подошёл к сидящим женщинам, удерживая выученную осанку и почти обворожительную улыбку, и склонился в глубоком поклоне, сначала обращаясь к Амико-сан:

– Амико-сама, звук флейты в вашем исполнении был поистине волшебным.

Затем он повернулся к Соре-тян, вновь поклонившись, и произнёс с мягкой, но проникновенной улыбкой:

– А ваше исполнение, Сора-сан, тронуло моё сердце.

Мать и дочь поднялись одновременно – плавно и грациозно. С лёгкими улыбками они ответили поклоном, принимая слова молодого посла и словно не придавая значения только что произошедшему, столь позорному в его собственных глазах инциденту. Они аккуратно положили инструменты на приготовленные подставки. Лёгкий шелест шёлка нарушил тишину.

Ли Ён невольно отметил, насколько поразительно они похожи. Казалось, Сора-тян подошла к поверхности воды и увидела в ней своё повзрослевшее отражение. Лишь разница в росте и возрасте отличала их: Сора-тян, юная и изящная, была выше матери на два с лишним суна (около семи–восьми сантиметров).

Сора-тян, после их совместной прогулки, уже успела переодеться и теперь выглядела особенно утончённо в лёгком шёлковом кимоно фурисодэ. Его цвет напоминал весеннюю сакуру, а вышитые на ткани ветви с белыми цветами добавляли образу свежести.

Широкий пояс оби небесно-голубого оттенка был завязан в изящный бант, который казался живым благодаря аккуратным складкам. В её чёрных, как ночь, волосах сияли золотистые канзаши, украшенные жемчужинами, они мягко покачивались, играя с отблесками света.

Её мать, Амико-сан, в отличие от дочери, была одета в тёмно-красное кимоно, украшенное тонким узором из золотых нитей, изображающих ветви клёна. Небесно-голубой оби подчёркивал белизну её кожи.

– Ваше искусство действительно вдохновляет, – добавил Ли Ён, обращаясь к женщинам и ещё раз подчёркивая своё восхищение. Первая неловкость уже прошла и цвет лица вернулся к прежнему розовому цвету, но всё же он немного опасался посмотреть в сторону сидящего прямо Тадамасы.

Амико-сан и Сора-тян обменялись короткими взглядами, во взляде дочери читались радость и воодушевление от слов молодого человека.

Во взгляде матери – явная симпатия к молодому дипломату, который с достоинством вышел из пикантной ситуации.

– Ли Ён-сан, для нас это честь, – с лёгким поклоном ответила Амико-сан. Её голос звучал мягко, но в нём чувствовался неподдельный интерес к молодому человеку. Сора-тян молча опустила глаза, но лёгкая улыбка, играющая на её губах, выдавала её удовольствие от комплиментов.

Ли Ён посмотрел на обеих женщин. Сейчас после исполненных мелодий, с намёком на «возвращение домой» и даже этой ситуацией, по мнению молодого посла, выставившему его в глупом, невыгодном свете, он, непонятно почему, ощутил себя частью их мира, который они создали вокруг него.

Это была не просто семейная идиллия, а мастерски выстроенная гармония, в которую даже вошла неловкая ситуация с его мычанием. Лёгкий свет ламп обрамлял фигуры женщин, добавляя сцене почти сказочную утончённость. Ли Ён на мгновение почувствовал себя специально приглашённым гостем в этом идеальном, хрупком мире красоты и традиций.

Амико-сан подошла чуть ближе и, изящно сложив руки на уровне пояса, приветствовала Ли Ёна.

– Добро пожаловать, господин Ли Ён, – прозвучало на почти безупречном корейском.

Её голос был мелодичным, но уверенным. Молодой посол, обладая хорошим слухом, сквозь сеульскую норму уловил лёгкие, непривычно жёсткие нотки кёнсанского диалекта.

Ли Ён не удивился этому. Он знал, что, живя в Пусане, невозможно не освоить и не использовать кёнсанский говор. А её почти безупречный сеульский выговор после вчерашней встречи уже не казался ему неожиданным.

Глаза жены главы Пусанского офиса исподволь начали внимательно изучать его. Молодой человек заметил оценивающий взгляд, но продолжал стоять, спокойно улыбаясь. Он понял, что, возможно, проходит скрытую проверку. Вопрос был лишь в том, с какой целью она её затеяла.

Он чувствовал: его оценивают не как благородного жеребца для парада даймё, а как резвого дорожного коня перед дальней дорогой по тракту Токайдо – сможет ли он выдержать всю дистанцию или сойдёт с гонки прежде, чем достигнет финиша.

С одной стороны, такая оценка для корейского посла могла бы показаться оскорбительной. С другой… Ли Ён решил сдержаться и не обострять этот, судя по тёплой встрече, дипломатический визит.

Во всей сложившейся ситуации, помимо официального интереса, он уловил и личный. Это заставило его не торопиться с выводами и попытаться понять, с какой целью он вообще был приглашён в личную резиденцию Нагаи Тадамасы – главы Пусанского вэгвана.

Вместо этого Ли Ён решил вести себя по-семейному, но не переходя границ дипломатического этикета. Он как-то по-детски улыбнулся и, стараясь вложить тепло в свои слова, сказал:

– Благодарю вас, Амико-сама, – ответил он с лёгким наклоном головы.

– Ваша речь поражает своей точностью. Кажется, вы не только изучали наш язык, но и жили при королевском дворе в Сеуле.

Её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка.

– Спасибо, Ли Ён-сан. Надеюсь, у вас было достаточно времени, чтобы отдохнуть после нашей вчерашней вечерней беседы? – сменила тему Амико-сан, переходя на японский.

– Да, благодарю вас за заботу, – ответил он, выдерживая её взгляд.

– Надеюсь, я не слишком вас потревожил вчера.

Она слегка покачала головой, и её улыбка стала чуть теплее.

– Нисколько. Уверена, что вчерашний разговор был полезен для обеих сторон. Но сегодня, господин Ли Ён, я хотела бы обсудить кое-что более личное для вас.

Казалось, Ли Ён был готов к такому развитию событий, более того, он ждал этого. И всё же внутренне он напрягся и, стараясь скрыть растерянность, ответил ровным голосом:

– Конечно, Амико-сама. Я готов вас выслушать.

После устроенного ею и Сорой-тян тёплого дзасики-онгаку – камерной музыкальной встречи, и её почти семейного, радушного тона он теперь смотрел на жену Тадамасы не только как на хозяйку дома, но, возможно, и как на потенциального союзника. Её улыбка и доброжелательность сбивали с толку, особенно такого молодого и ещё неопытного дипломата, каким на самом деле был Ли Ён.

В целом он не ошибался в своей оценке: Амико-сан действительно была, как ему тогда казалось, «на его стороне». Но он даже представить себе не мог, сколько проверок и испытаний ему предстоит пройти, прежде чем эта женщина признает его достойным общения с семейством Тадамасы и с ней самой, Амико-сан.

Однако она вновь удивила его, не дав молодому послу времени расслабиться. Сделав несколько шагов вперёд, Амико-сан жестом остановила Ли Ёна, когда тот уже хотел последовать за ней.

Не сразу поняв её намерение, он замер на месте и слегка склонив голову, внимательно наблюдал за каждым её движением. Отойдя чуть дальше, она развернулась к нему лицом, и мягким, изящным движением подняла правую руку на уровень груди, её ладонь была направлена вверх, с чуть согнутыми пальцами.

Жест выглядел естественным и непринуждённым, словно повторное приглашение присоединиться к их семье. Взгляд Амико-сан оставался сосредоточенным на Ли Ёне, и, она слегка улыбнувшись, и наклонила голову, по всей видимости, теперь уже ожидая ответа молодого человека.

В этом жесте молодой человек увидел столько домашнего тепла, что пространство между ними, словно сократилось, превратившись в атмосферу дружелюбного уюта.

Это было не просто вежливое приветствие, она этим жестом, словно говорила: «Ты здесь как дома», подчёркивая своё гостеприимство и покой, царящий в этом доме.

Ли Ён узнал знак – он означал «Добро пожаловать». Но то, как исполнила его Амико-сан, придавало приглашению неформальный, почти личный характер. Он почувствовал, что его принимают не только как гостя, но как человека, которому дозволено приблизиться – не к самому дому, а к культуре и укладу жизни. Как приглашение войти в семью Ямато.

Ему было приятно это внимание, и всё же он не до конца понимал её. Тепло жеста оказалось таким неожиданным, что Ли Ён, не найдя слов, отвёл взгляд к вееру, изящно заправленному за оби её кимоно, инстинктивно приложил руки к животу и низко, по-корейски, поклонился, тихо произнеся:

– Катадзикэнай.

В наступившей тишине Амико-сан услышала ответ молодого человека и улыбнувшись в ответ, она направилась обратно в его сторону. В её глазах заплясали тёплые искорки.

Сора-тян всё ещё стояла у стола, её поведение было сдержанным, но с каким-то естественным очарованием, несмотря на лёгкую неловкость в движениях. Она повторила поклон матери – не так уверенно, но это было скорее мило и трогательно, чем неуклюже.

Её лёгкое шёлковое фурисодэ цвета весенней сакуры плавно струилось по телу, украшенное тонкой вышивкой ветвей с белыми цветами, что придавало ей почти эфемерный вид. Простая черепаховая шпилька с утончённым цветком сакуры и изящные золотые канзаши в её волосах тихо звякнули, словно нежно откликнувшись на её движение. Их лёгкий блеск отражался в свете ламп, придавая её образу нотку утончённости и изысканности.

– Добро пожаловать, господин посол, – произнесла она, её голос был звонким и чистым, как капля воды в тишине. Щёки девушки слегка покраснели, но её взгляд был уже не таким робким.

Она стояла не просто как гостеприимная дочь дома, а как молодая девушка, готовая держать честь семьи. Лёгкая утончённая улыбка едва тронула её губы.

Амико-сан, не подавая виду, краем глаза наблюдала за тем, как Ли Ён подошёл к Соре-тян, церемонно поклонился, а затем поднял взгляд и тихо спросил:

– Сора-сан, я слушал ваше пение на корейском языке. Ваш голос прекрасен, но меня особенно впечатлило, как вы передали душу песни. Я уверен, ваша матушка приложила к этому руку. Она вас обучала? – Его голос был ровным, но в нём ощущалось искреннее восхищение.

Сора-тян слегка склонила голову, её глаза искрились интересом, а в улыбке читалось любопытство к молодому послу.

– Ли Ён-сан, моя матушка действительно вложила много сил в моё обучение, но петь я училась не только у неё. Она, скорее, показала мне, как слышать душу песен, а я лишь пыталась перенять её видение.

Амико-сан, услышав слова дочери, улыбнулась сдержанно, но её взгляд, мягкий, любящий и полный гордости, остановился на Соре-тян.

– Сора-тян всегда стремилась к совершенству, – добавила она мягко, – но истинное искусство – это не только техника. Важно, чтобы душа говорила через музыку, – она вновь посмотрела на дочь и улыбнувшись закончила, – и в этом моя дочь преуспела.

«Муж был абсолютно прав: Они смотрят друг на друга так, как смотрят люди, ещё не осмелившиеся признаться в своих чувствах даже самим себе», – мелькнула мысль у Амико-сан.

И всё же в этой ясной, почти трогательной картине её не покидала материнская тревога. Нет, не о собственной дочери - в её искренних и чистых чувствах она не сомневалась. Амико-сан думала о молодом после, вернее о том, какие он испытывает чувства к Соре-тян.

«Насколько крепки чувства самого молодого человека? Что для него значит моя Сора-тян? Сможет ли он увидеть в ней не только красивую внешность, а её ум и характер? Её умение и возможность стать его надёжной опорой, как когда-то она стала опорой для молодого, вспыльчивого Тадамасы, а не просто красивой ширмой, которую можно будет, не стыдясь выставить на показ? Не станет ли моя дочь просто очередным мимолётным увлечением? – подумала она и сузив свои не по-японски большие глаза, вновь взглянула на молодого посла.

Она прикрылась веером и невольно улыбнулась, вспомнив, как Ли Ён, потеряв над собой контроль, забывшись попытался «подпеть» последней мелодии, исполненную ими с Сорой-тян.

В тот момент, ей показалось, что она увидела настоящего Ли Ёна – не дипломата, не представителя королевского двора Чосон, а живого молодого человека, способного смутиться и не спрятаться за холодной вежливостью.

Она вспомнила, как он сумел, не потеряв достоинства, выйти из провальной для другого дипломата ситуации. Она оценила, как он это сделал. Неуклюже, по его мнению, но изящно, по её.

«Хорошо, – решила она, отводя взгляд от молодого человека, – продолжим наблюдать...» и взглянула на мужа, сидевшего чуть поодаль, довольно улыбался, глядя прямо перед собой.

«Хорошо, что я его не изувечил после отказа отправить людей обратно в Сеул», – мелькнула у него мысль, и он машинально покосился на жену.

Воображение тут же услужливо подкинуло картину возможной реакции Амико-сан. Тадамаса едва заметно поёжился: по спине, словно табуном, пробежали мурашки.

Ли Ён почувствовал на себе внимательный изучающий взгляд Амико-сан и учтиво кивнул, выражая благодарность за тёплый приём. Однако он не мог не заметить, как она его изучает всё утро, но старался сохранять спокойное, немного лицо, надев на него привычную маску вежливого безразличия.

Он понял, что сейчас в этой комнате оценивают не знание им языка и не выдержку дипломата. Скорее Амико-сан, возможно, хочет понять, что он за человек. На то, как он ведёт себя, потеряв контроль и, как он выходит и неловкой ситуации.

Вспомнив своё неловкое «подпевание», Ли Ён слегка покраснел и незаметно выдохнул. Он показал больше, чем собирался. Возможно, больше, чем следовало.

Ли Ён выпрямил спину, приводя свои чувства и мысли в порядок. Он уже не сомневался, что за внешне тёплой улыбкой Амико-сан, скрывается стальная воля хозяйки Пусанского офиса и именно от принятого ей решения будет зависеть результат будущих переговоров.

Ли Ён учтиво улыбнулся на взгляд жены главы и поклонился сдержанно и ровно, как подобает послу, а про себя коротко вздохнув печально подумал:

«Понятно, – подумал он, невесело усмехнувшись.

У него из головы не выходила «позорная» ситуация. Мысль была резкой и неприятной, как холодная вода, но он не стал от неё уклоняться.

Даже беседуя с Сорой-тян, он всё время ловил себя на том, что вглядывается в её лицо, выискивая тень усмешки в её ответах и словах, но и не находил её.

Это сбивало его с толку.

«Это был полный провал...» – продолжал стыдить себя дальше молодой человек.

Но, как это бывает в молодом возрасте после самоуничижения, в голову пришла спасительная мысль и он уже попытался приободрить себя, – но может быть не всё ещё потеряно и я смогу ещё всё исправить?..»

Эта мысль принесла неожиданное облегчение.

«Встреча ещё не закончилась и ещё явно рано хоронить себя. Всё ещё можно исправить. Меня не осмеяли, и я смогу всё исправить».

Он осторожно оглядел присутствующих, остановив свой взгляд на Соре-тян и слегка кивнул ей, словно ища в ней поддержку, та улыбнулась в ответ. Молодой человек воодушевлённый её поддержкой, закончил мысли на позитивной мысли:

«Значит ещё всё не закончено, а остальное… И теперь мне предстоит не просто вести переговоры, а доказать, в первую очередь самому себе, что я достоин этого неожиданного доверия, этой музыки, этого семейного общения, которое я в полной мере никогда не испытывал». Он слегка неуверенно улыбнулся, но быстро спрятал улыбку прикрыв губы рукой.

Резкий хлопок ладоней заставил Ли Ёна слегка вздрогнуть. Он поднял взгляд – и удивился, услышав голос Амико-сан, прозвучавший почти насмешливо:

– Что ж, вас можно поздравить с рождением ещё одного самурая?

Ли Ён непонимающе посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на Тадамасу.

– Нет… – несколько растерянно ответил тот, – я всего лишь хотел пригласить всех к столу.

По лёгкой, сдержанной усмешке Амико-сан и по смущённой улыбке Соры-тян молодой человек понял, что стал свидетелем какой-то давней семейной шутки.

Ли Ён едва заметно улыбнулся. Он не стал спрашивать, но не из осторожности, а из такта. Сегодня ему было достаточно просто быть рядом и позволить себе остаться в этой странной, но тёплой атмосфере.