Глава 13. Дипломатия по Тадамасе-ян

Ли Ён прошёл через величественные ворота из тёмного дерева, украшенные эмблемой дома – стилизованным гербом с переплетающимися ветвями сакуры и рисовыми колосьями, символом традиций и процветания клана. Резные узоры в стиле каракури, золотые гвозди и массивные кольца придавали воротам внушительность и торжественность.

За ними открывался красивый внутренний двор, утопающий в зелени ухоженных садов. Гравийные дорожки были выложены с такой аккуратной точностью, что ни один камень не нарушал общей симметрии.

По обе стороны дорожек журчали миниатюрные фонтанчики – в позднем утреннем свете вода переливалась серебром. Вдоль стен стояли каменные исидоро – уличные фонари, а аккуратно подстриженные, пока ещё невысокие молодые сосны и клёны придавали двору сдержанную изысканность.

Сам дом был выстроен в традиционном японском стиле: широкие деревянные террасы, крыша с изогнутыми краями, покрытая черепицей, и большие окна, затянутые рисовой бумагой, мягко пропускавшей свет внутрь.

Тадамаса выбрал проверенные японские методы строительства, применявшиеся при возведении богатых резиденций: соединения с кольцом, фиксирующие шипы и «ласточкин хвост», укреплявший крышу. Эти техники позволяли дому выдерживать даже сильные потрясения.

В центре двора возвышался павильон, вероятно предназначенный для чаепитий или личных бесед, с тёмными балками и белоснежными стенами.

Ли Ён, сопровождаемый семенящей позади Сайо, подошёл к главному входу, возле которого в ожидании гостей, вытянувшись, стояли слуги в безупречно чистых тёмных хакама и белоснежных косодэ.

Молодой посол невольно замедлил шаг и обернулся в сторону наставницы Соры-тян. Та остановилась, почтительно поклонилась и, простившись с Ли Ёном, к его удивлению, грациозно развернулась и бесшумно растворилась в тени двора, оставив его наедине со слугами. Один из них с низким поклоном и безмолвным жестом пригласил Ли Ёна пройти внутрь.

Войдя в резиденцию, молодой человек сразу отметил про себя тишину, царившую в доме – ту самую тишину, что бывает в богатых и влиятельных домах, где дорогие вещи, украшающие интерьер, словно лениво отдыхая, безмолвно оценивают посетителя.

Ли Ён, следуя за слугой, шёл по полу, выложенному светлыми татами, приглушавшими звук его шагов. Они словно напоминали молодому послу о степенной сдержанности и тишине, которую надлежало соблюдать гостям дома Тадамасы.

Слуга проводил Ли Ёна в кабинет Тадамасы. Молодой посол с любопытством рассматривал свитки с каллиграфией и пейзажами, развешанные на стенах.

В центре комнаты, на небольшом возвышении, стояла лакированная подставка с чайным набором. На тумбе в углу он заметил вазу с цветущей веткой сакуры, добавлявшую интерьеру ощущение лёгкой гармонии. Ли Ён поклонился и сел на предложенное место, а слуга, ответив поклоном, медленно удалился, ненадолго оставив молодого посла одного.

Почти сразу после его ухода раздвижная дверь с противоположной стороны, ведущая из внутренних покоев, открылась, и в комнату быстрым, уверенным шагом вошёл Тадамаса. Его движения, с одной стороны, казались лёгкими, а с другой - основательными, почти тяжёлыми. Взгляд, как всегда сбивавший собеседников с толку, оставался сосредоточенным и «проницательным».

При его появлении Ли Ён поднялся и учтиво поклонился.

– Добро пожаловать, Ли Ён-сан, – произнёс Тадамаса повелительным тоном. Несмотря на серьёзность голоса, в его глазах мелькнула почти незаметная улыбка, пока он внимательно разглядывал молодого человека.

Он сел и коротким жестом указал Ли Ёну на татами напротив.

– Садись. Мне необходимо обсудить с тобой твою поездку на Цусиму.

Ли Ён дождался, пока Тадамаса устроится, и лишь затем аккуратно опустился на предложенное место, сохраняя прямую осанку. Взгляд его был собранным и внимательным, готовым слушать, но лишённым подобострастия.

– Скажи мне, сколько человек тебя сопровождает? – продолжил Тадамаса уверенным, ровным тоном.

– Четыре, мой господин, – с поклоном ответил Ли Ён. Его голос звучал спокойно и твёрдо.

– Я полагаю, тебе больше не понадобятся их услуги, – в голосе Тадамасы прозвучали стальные нотки. Он пристально посмотрел Ли Ёну в глаза.

– Распорядись, чтобы сегодня же они покинули Пусан и передали от меня весть королю.

Тадамаса сделал короткую паузу, давая молодому человеку осознать его слова, и, видимо считая вопрос решённым, продолжил:

– Всё должно быть подготовлено к отъезду.

Тон его был сдержанным, но не терпящим возражений.

– Мой господин, – осторожно начал Ли Ён, – могу ли я оставить одного личного помощника - Чун Су? Он служит мне уже более двадцати лет...

Тадамаса удивлённо вскинул брови. На мгновение ему показалось, что юноша не понял очевидного. Затем взгляд стал холодным и жёстким.

– Нет, – резко ответил он.

Поймав себя на излишней резкости, Тадамаса смягчил тон и добавил уже менее повелительно:

– Нам сейчас не нужны лишние уши и сплетни. По крайней мере пока.

Последних слов Ли Ён не понял. Однако он не изменился в лице и не выразил недовольства.

«Какие уши и какие сплетни?» – мелькнуло у него в голове. Мысли беспокойно зашевелились, словно порыв ветра разметал аккуратно уложенные стопки листьев, но внешне он сохранял полное спокойствие.

Ли Ён сидел прямо, слегка наклонившись вперёд, внимательно внимая каждому слову главы офиса. Он отвёл глаза от пристального взгляда Тадамасы, но его собственный оставался собранным и ясным.

Лицо словно превратилось в безразличную маску, не выдававшую ни удивления, ни любопытства – лишь вежливую насторожённость, будто речь шла о выполнении обычной, почти рутинной процедуры, о которой его просил глава Пусанского Вэгвана.

Тадамаса слегка сместил вес тела назад и тоже замолчал. Разглядывая лицо молодого посла, он думал:

«Новость о твоём происхождении может… нет, должна застать тебя врасплох. Однако дело далеко не в тебе, – он чуть приподнял бровь, сложил раскрытые пальцы перед грудью и начал медленно постукивать подушечками пальцев друг о друга. – Как отреагируют корейцы, сопровождающие тебя, на твоё японское происхождение?.. Чего тогда от них ожидать?»

Глаза Тадамасы слегка сузились, словно он уже видел эту реакцию: лица, взгляды, поведение, особенно там, на Цусиме, когда клан Со и сам даймё начнут оказывать молодому послу знаки внимания. Но вслух он ничего не сказал.

– Тадамаса-сама, – голос Ли Ёна вырвал главу Пусанского офиса из размышлений.

Тот едва заметно вздрогнул и на мгновение недовольно посмотрел на молодого посла, но тут же изменил выражение лица, приняв вид внимательного слушателя. Он даже невольно подался вперёд.

– Как глава официальной делегации, я не могу отдать такой приказ и остаться один, – продолжил Ли Ён ровным, официальным тоном. – Тем более если мы завтра отправляемся на остров Цусима.

Молодой посол видел, как внутри Тадамасы закипает раздражение: тот резко отвернулся, лицо быстро налилось кровью, но Ли Ён успел заметить сошедшиеся к переносице брови и желваки, напряжённо заходившие на скулах.

Даже не видя выражения его красивого лица, по тяжёлому сопению и крепко сжатым кулакам было ясно: глава офиса с трудом сдерживает себя, чтобы не прибегнуть к физической силе.

Ли Ён напрягся, незаметно проверяя свою готовность к противостоянию. Разумеется, он не хотел доводить дело до дипломатического скандала. Но где это видано, чтобы посол, пусть даже во главе небольшой делегации, прибыл на Цусиму один, в окружении одних лишь потенциальных врагов?

«Хотя, судя по радушному приёму, который я испытал накануне вечером, японцы пока не выглядят врагами», – нервно думал Ли Ён. Мысли метались, пытаясь выстроиться в логическую цепь.

«Но если они не враги, какую тогда игру ведёт Тадамаса? Зачем он распорядился отправить моих людей обратно в Сеул? Что вообще происходит с этой “дипломатической миссией”?»

Он продолжал анализировать ситуацию, но уже с трудом удерживал внешнее спокойствие.

«Конечно, Тадамаса - официальный глава Пусанского офиса. Но этому самодурству пора положить конец».

«Положить конец самодурству… – быстро повторил он мысленно. – Не поехав на Цусиму?! Тогда для чего я вообще приехал в Пусан? Чтобы сдаться при первой же трудности и уехать в Сеул?!» Ли Ён даже не хотел рассматривать этот вариант.

«Но всё-таки как ехать одному, в окружении японцев? – метался он. – Этот отказ может быть истолкован как вызов. А вызов легко превращается в войну».

Он украдкой посмотрел на отвернувшегося Тадамасу и, сам того не заметив, нервно сжал кулаки.

Ли Ён был уверен: глава Пусанского офиса способен раздуть конфликт до масштабов, за которыми уже не останется места дипломатии. Он на секунду прикрыл глаза и разжал пальцы.

«А война - это разорение, десятки тысяч убитых, сотни тысяч раненых, разграбленные дома, уведённые в плен… И всё это потому, что я, глава дипломатической миссии Чосон и сын советника короля по делам малых стран Ли Су Иля, не смог сразу разобраться в ситуации».

Одна пугающая мысль за другой накладывались друг на друга, и вдруг в этом хаосе возник вопрос, от которого ему стало не по себе:

«Зачем же Тадамаса пригласил меня не просто в кабинет, а в личную резиденцию? Зачем? Он ведь неслучайно выбрал место и время для таких бесед. Какие личные вопросы он может обсуждать с незнакомым человеком? Почему это внимание ощущается не как дипломатическое, а как слишком… пристальное, даже в какой-то степени личное?»

Ли Ён подозрительно посмотрел в спину Тадамасе. В это время глава офиса порывисто встал, покачнулся на стопах и медленно направился к тумбе в углу кабинета. На ней стояла ваза с цветущей веткой сакуры, добавляя комнате воздушной гармонии.

Внезапно Ли Ён почему-то вспомнил Сору-тян.

«Как же это некстати», – виновато подумал он и тут же оборвал себя.

К счастью, глава офиса был поглощён собственной злостью и ничего не замечал.

«Сейчас главное – миссия, – строго напомнил себе Ли Ён. Но это показалось ему, жалкой попыткой уговорить себя, забыть её образ, хотя бы до конца встречи. Он нахмурил брови, вновь пытаясь «настроить» себя на эту странную беседу.

«Наверное, его жена хочет поговорить со мной лично… или просто посмотреть на меня».

Он незаметно оглядел себя и, быстро моргнув глазами, окончательно заставил мысли вернуться к делу – к отказу отправлять людей обратно в Сеул.

«Да как он смеет…» – зло думал Тадамаса, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. – «Перечить мне?! Мне?! Да я его!..»

Раньше он и думать не стал бы - в порыве гнева мог просто забить мальчишку, невзирая на почётную миссию. Слава о его крутом нраве была известна всем.

Но что бы он сделал сейчас, так и осталось неизвестным. Тадамаса медленно сделал несколько шагов к тумбе с цветущей сакурой.

Эти шаги помогли ему привести себя в порядок: злость утихала, кровь, бурно тёкшая в жилах, постепенно расходилась, уступая место холодному расчёту.

Он склонился чуть вперёд, глядя на сакуру, и, не сразу, но с каждым глубоким вдохом всё лучше собирал мысли. Усмирял пыл, стараясь понять, что произошло и как действовать дальше.

«Я мог бы испортить ему карьеру, написав нелестное письмо королю», – подумал Тадамаса. Мысль была привлекательной: простой и быстрый выход. Однако что-то в ней не давало покоя. Он нервно постучал пальцами по столешнице и резко выпрямился.

«Но если это письмо попадёт в Эдо, император может заинтересоваться… и тогда…» Мысли путались.

«Нет, – приказал он себе, вспомнив, зачем вообще пригласил молодого человека. – Сначала нужно, чтобы на него посмотрела жена».

Взгляд упал на меч в токонома, будто оружие могло подсказать правильный путь. Но, как ни странно, отцовская катана действительно помогла ему вспомнить, что они с Амико хотели от молодого человека.

«Он не просто посол. В его жилах течёт японская кровь. Он мог бы стать… полезным. А если не станет - всегда можно найти способ убрать его с дороги», – проворчал Тадамаса, чувствуя, как злость проходит, а привычная уверенность возвращается вместе с азартом.

Однако что-то внутри продолжало тревожить: жёсткий ответ молодого посла заставил вспомнить вчерашний разговор с женой – ту крайнюю степень лояльности, которую Ли Ён демонстрировал Чосон.

«Нужно, чтобы на него посмотрела Амико», – он разжал кулак и осторожно дотронулся до листка сакуры, окончательно успокаиваясь.

«Её проницательный взгляд поможет понять, что за человек перед нами. А уж потом я решу, как себя вести с этим Ли Ёном». И с этим решением ему стало легче: эмоции и мысли выстроились, напряжение отпустило.

Ли Ён не ошибался: Тадамаса действительно встал, чтобы прийти в себя. Он вернулся и сел напротив.

– Я понимаю, – спокойно продолжил он после паузы, голос звучал ровнее. – Тебе неуютно… оставаться среди японцев без охраны.

Он хотел сказать «ты боишься», но, заметив выражение лица Ли Ёна, изменил фразу:

– Это сложно для тебя.

А про себя подумал: «Ты стал меняться к лучшему, Нагаи Тадамаса».

Настроение у него явно улучшилось, и он сразу вернулся к роли, но уже без нажима, продолжил:

– Но это нужно сделать, – Тадамаса выделил слово «нужно», будто подчёркивая: он не приказывает, а требует принятия правильного решения.

«Мне необходимо завершить эту миссию, – твёрдо решил Ли Ён. – Какие бы требования ни выдвигали японцы, в лице Тадамасы, я не могу допустить войны. Только не сейчас… Чосон ослаблен и не выдержит такого удара».

В мыслях мелькнула картина будущего разрушения, если ситуация выйдет из-под контроля, и Ли Ён понял: он должен быть тем, кто остановит это. Да, выполнение приказа осложнит всё: непонимание людей, отца, возможно, самого короля. Но решение нужно принять сейчас.

– Так ты отдашь приказ своим людям? – мягче повторил Тадамаса, внимательно заглядывая Ли Ёну в глаза.

Ли Ён вежливо поклонился, скрывая тревогу, и спокойно ответил:

– Тадамаса-сама, я отдам приказ сегодня.

Тадамаса в удивлении поднял правую бровь. Он ожидал сопротивления или срыва, но понял: Ли Ён соглашается не потому, что его «сломали», а потому что он сделал выбор осознанно.

Он улыбнулся и, как хозяин, владеющий ситуацией, сделал приглашающий жест.

– Пойдём, Ли Ён, – сказал он, поднимаясь. Голос был повелительным, но мягким, а жест, которым он взял молодого посла под руку, выглядел непринуждённым, почти небрежным.

– Обсудим твою отправку на Цусиму чуть позже, – и чуть тише добавил: – с моей женой Амико-сан.

Посол всё-таки услышал это. Он спокойно кивнул, и это вызвало у Тадамасы ещё одну улыбку, которую он спрятал за своей широкой ладонью.

Слуги услужливо раздвинули сёдзи. Тадамаса отпустил руку гостя и вышел первым. На ходу он словно преобразился: шаги стали медленными и уверенными, будто он не просто шёл - а незримо властвовал над каждым камнем и каждым предметом в своей резиденции.

Имение было настоящей жемчужиной среди пейзажей Пусана – раскидистым и ухоженным. Они шли по гравийной дорожке, выложенной так аккуратно, что даже мелкие камушки не издавали ни единого лишнего звука, словно поглощая тяжёлые размеренные шаги хозяина и более лёгкие – гостя.

С обеих сторон дорожку обрамляли низкие кусты камелий и миниатюрные сосны-бонсаи, каждый изгиб которых словно был выведен рукой искусного мастера.

Вдалеке виднелись каменные мостики, перекинутые через небольшие пруды, на поверхности которых плавали крупные карпы кои с золотыми и белыми разводами.

Вода была прозрачной, словно зеркало, и отражала окружающие пейзажи: тёмные черепичные крыши, клёны с багровой листвой и скромные скульптуры Будды, спрятанные в уединённых уголках сада.

Тадамаса неспешно вёл своего гостя вдоль чайного павильона, крытого тёмной черепицей и построенного в старинном стиле. Оттуда доносился едва уловимый аромат зелёного чая - слуги, возможно, уже начали готовить церемонию.

– Знаешь, Ли Ён, этот сад я создавал многие годы, – тихо, будто невзначай, проговорил Тадамаса, и его голос звучал размеренно, в такт шагам. – Он требует внимания и дисциплины, как и всё в этом мире.

Ли Ён шёл чуть позади и слушал внимательно, обводя взглядом сад. Место было безупречно красивым, но в этой красоте чувствовалось что-то искусственное и холодное, словно отражение характера самого хозяина.

Постепенно путь привёл их к главному пруду, где росли ирисы и лотосы, а на поверхности воды отражалось светлое осеннее небо с редкими лёгкими облаками.

Тадамаса неожиданно остановился, заложил руки за спину и посмотрел на Ли Ёна оценивающе, и в этом взгляде мелькнули тёплые искорки.

– Ты ведь не просто так оказался здесь, Ли Ён, – тихо сказал он, но тут же внутренне собрался. Он кивнул в сторону идеально подстриженных кустов и деревьев, а затем широко провёл рукой вдоль сада.

– Люди, как этот сад. Одни растут свободно, хаотично, перемешиваясь с другими. А другим… другим даётся шанс попасть сюда, в идеальный порядок, – в голосе прозвучали нотки гордости и теплоты, – чтобы садовник мог ухаживать за ними, направлять их… аккуратно подравнивать ножницами, пока они не станут идеальными.

Тадамаса задумчиво посмотрел на молодого человека и, сорвав кленовый листочек, уже готовый к сорваться вниз, сказал:

– Только тот, кто понимает гармонию, способен управлять хаосом, превращая его в порядок, – его слова повисли в воздухе, смешавшись с шелестом редких падающих листьев.

Тадамаса никогда не был мастером образных сравнений, и сейчас это оказалось особенно очевидным. Он хотел намекнуть Ли Ёну, что знает о его истинном происхождении, но сравнение звучало странно и слишком уж витиевато. Молодой человек вежливо выслушал его и почтительно поклонился.

Ли Ён, слушая, ловил себя на мысли, что эта гармония отдаёт ледяной симметрией. В садах Сеула, что он помнил с детства, тоже был порядок, но иной – тот, что уважал естественный изгиб ветки или прихотливый рост камня.

Здесь же всё было приведено к идеалу с таким усилием, будто сад затаил дыхание и боялся пошевелиться, чтобы случайно не навлечь гнев хозяина. Однако, эта красота не столько успокаивала, сколько настораживала. Она была зеркалом души хозяина: безупречной, не оставляющей места для случайности и милосердия.

В голове молодого человека мелькнула другая мысль: это не намёк, а автопортрет. Стиль управления Тадамасы – жёстко подогнать любого под свой канон, без компромиссов, как этот идеально подстриженный сад.

Однако голос Тадамасы оставался мягким, и в словах чувствовался скрытый смысл, который Ли Ён не до конца уловил. Он запомнил его, но пока решил не задумываться над этим.

Они продолжили путь, а позади сад снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь шелестом падающих листьев и ленивым плеском воды.

Медленно ступая за Тадамасой, Ли Ён уловил, как со стороны дома просачивается музыка – перебор струн кото и нежный звук сякухати. Эта грустная, стелющаяся мелодия казалась не голосом сада, а его забытой душой – той самой, что могла бы петь о свободе, но была загнана в идеальный, безжизненный порядок.

В ней звучала печаль по тому, что могло бы расти свободно. Эта почти невесомая мелодия, просачиваясь сквозь неплотно закрытые двери, будто поднималась вверх, к лениво ползущим по небу редким, прозрачным облакам.