«Бату-хан. Русь — начало»

Начало лета 1223 года. Первые дни июня принесли финал изнурительному девятидневному марафону, который возглавил старший ноян Джэбэ. Ещё утром казавшийся «неприступным» лагерь, возведённый великим князем Мстиславом Старым, сейчас лежал в руинах. Возведённая частоколом из телег крепость лениво догорала, играя багровыми всполохами в открытых глазах поверженных воинов Мстислава – киевского князя. Угасающий огонь отражался на тёмной, обманчиво спокойной глади реки Калки, а надвигающаяся ночь окончательно определили победителей — не только в этой затянувшейся сечи, но и во всей долгой погоне по степи.

Но в глазах Джэбэ-нояна и Субэдэя плясали вовсе не отсветы триумфа. Там горело холодное, расчётливое пламя будущей мести. Слишком дорого обошлась им эта кампания. Десять послов, отправленных к русичам с мирным словом, были коварно и жестоко казнены в Киеве по наущению половецкого хана Котяна, пожелавшего повязать русских князей кровью и вынудить их выступить единым фронтом.

Потерь добавила и сама тактика «трусливого» отступления, предложенная старым генералом и молчаливо поддержанная Субэдэем. Сейчас, мысленно возвращаясь на девять дней назад и заново подсчитывая урон, молодой темник отчётливо понимал: этот обманный манёвр стоил им слишком многих жизней верных степных воинов.

Отборные отряды смертников — мангудай — заплатили за этот триумф сотнями жизней. Именно они, павшие ныне герои, сначала изнуряли стрелами смешанные полки половецких ханов и князей Руси, а затем бесстрашно бросались в самую гущу вражеского воинства, завязывая ближний бой. Намертво придерживаясь жестокого степного канона, эти смертники умело симулировали панику: они бросали знаки отличия, ценный скарб и хаотично бежали вглубь степей, увлекая ослеплённого гордыней врага в смертельную засаду.

Субэдэй смотрел на пленников исподлобья. Глаза его, привыкшие к бескрайней дали, сузились в две холодные, ледяные щёлочки. Он не видел самих князей — в этот миг он видел лишь страшную цену, которую его мангудай заплатили за эту чужую, грязную землю.

А Мстислава Старого и его зятьёв тем временем волокли по траве прямо к копытам коней монгольских военачальников. Субэдэй слишком хорошо помнил их девять дней назад: гордые, самодовольные, сверкающие начищенными доспехами. Тогда, пришпоривая коней и глядя на картинное «бегство» передовых татарских сотен, русские князья надменно ухмылялись, уже предвкушая скорую и лёгкую победу.

Догоняя «трусливых» кочевников, киевский князь так и не смог разгадать их коварного замысла. Даже готовясь к обороне на Калке, он всё ещё ждал подхода подкреплений, даже не подозревая, что дружины восемнадцати других князей и половецких ханов, безнадёжно растянувшиеся по степи, уже уничтожены меткими стрелами монгольских лучников. Запершись на каменистом холме, Мстислав соорудил лагерь, наспех укрепив его бревенчатым частоколом и плотным кольцом из походных телег.

Для туменов Джэбэ и Субэдэя, исходивших полмира, осада подобных укреплений не представляла сложности, но после тяжёлых потерь в этом изматывающем для обоих войск «отступлении», оба генерала не решились бы на штурм в лоб, опасаясь бессмысленной гибели своих воинов.

Они слишком хорошо знали характер Потрясателя Вселенной Чингисхана, который жестоко карал темников, покупающих победу ценой больших потерь не только среди монголов, но и в рядах их союзников, чей пошатнувшийся авторитет мог поджечь степь изнутри.

Лучше было бы погибнуть сейчас на поле боя, нежели вернуться в Каракорум с сильно поредевшими туменами. Перед лицом гнева великого кагана и тщательно скрываемых, торжествующих улыбок других высших темников, только и ждавших их малейшего просчёта, а тем более больших потерь, смерть на поле боя показалась бы самым почётным исходом.

Окружив лагерь, тумены взяли его в плотную осаду. С одной стороны, расчёт был верным: три дня без капли воды под палящим степным солнцем должны были окончательно сломить дух осаждённых.

— Семь дней, — Субэдэй задумчиво пригладил усы и жидкую бороду, мимоходом ловя реакцию старого генерала. Заметив, как гневно поджались губы Джэбэ, он тут же торопливо поправился: — Максимум — пять. Через пять дней они полностью обессилеют без капли влаги, и мы сможем взять лагерь без боя, не теряя своих нукеров.

Он коротко хохотнул, но, сразу смутившись, убрал улыбку. Почтительно поклонившись, молодой военачальник осторожно заглянул в лицо старшего товарища.

— Пять дней?! — по-старчески проворчал Джэбэ. Его глаза сузились в две опасные щёлки, а жилистые кулаки мёртвой хваткой вцепились в уздечку. Он резко натянул поводья, заставив коня недовольно заржать и нервно задрать крупную голову. Этим резким движением скакун словно разделял возмущение хозяина. — Субэдэй, да ты из ума выжил! Был бы здесь каган, он бы высмеял тебя за твою несообразительность!

Старый темник, к закату жизни ставший нетерпеливым и раздражительным, и прежде то и дело попрекал соратника за медлительность. Но эта злость, прорывающаяся сейчас в сторону молодого генерала, была направлена скорее на самого себя, нежели на Субэдэя. Джэбэ слишком хорошо понимал: огромные потери туменов в этой погоне была его личной виной.

Не сводя с Субэдэя пристального, тяжёлого взгляда, старик медленно объехал его по кругу. Молодой генерал виновато опустил глаза.

— Думай! — мрачно бросил темник и, хлёстко стеганув жеребца, поскакал к расставленным шатрам, вздымая клубы серой пыли.

Субэдэй остался один. Он почтительно развернул коня задумчиво вглядываясь в клубы пыли лся в «неприступный» лагерь, возведённый киевским князем на холме.

«Если бы здесь был Чингисхан, то он бы высмеял тебя за твою несообразительность… Куда он торопиться?» — искренне недоумевал молодой военачальник. Возражать Джэбэ-нояну он не решился. И он, и ускакавший старик прекрасно знали, что помощи Мстиславу ждать неоткуда. И все же спорить со старшим в степи не принято. Субэдэй глубоко вздохнул.

К вечеру решение вызрело в голове Субэдэя. Оно было куда тоньше и изощрённее, чем глухой штурм или многодневная осада.

Субэдэй велел привести воеводу Плоскиню — предводителя бродников, православного степного люда, воевавшего на стороне кочевников. Сидя в шатре по правую руку от Джэбэ-нояна, молодой генерал долго молчал. Он разглядывал вошедшего тяжёлым, испытующим взглядом, словно взвешивал его душу на невидимых весах, и наконец глухо произнёс:

— Ты эркэуд? — и, видя непонимание в глазах воеводы, повторил, — Неосторианин?

Плоскиня вновь непонимающе уставился на Субэдэя, а затем растерянно перевёл взор на седого Джэбэ, словно ища у него подсказки. Вопрос явно застал бродника врасплох.

— Ты крещённый? — нетерпеливо повторил вопрос старший ноян, подавшись вперёд.

Плоскиня быстро, понимающе закивал:— Да, господин. — Он торопливо выудил из-под засаленной рубахи простой медный крест, который тускло блеснул, поймав багровый отсвет горевшего в шатре очага, и протянул его на ладони, показывая военачальникам.

— Покажи, как вы молитесь своему богу, — приказал Субэдэй, но затем нетерпеливо протянув узкую сильную руку сложил ладонь в требовательном жесте, — Нет, лучше дай сюда!

— Нет, господин… — слишком резко, почти испуганно вырвалось у воеводы бродников.

Он боязливо перекрестился, быстро пряча святыню обратно за пазуху:

— Нельзя нательный крест из рук выпускать и передавать… — Плоскиня едва не сболтнул «иноверцам», но вовремя прикусил язык, понимая, что за такое слово его голову тут же швырнут к копытам коней. — …Чужим людям нельзя. Грех великий.

Наступила тяжёлая, звенящая тишина. В полумраке шатра было слышно лишь судорожное сглатывание воеводы бродников да шорох рукава, которым он утирал обильно катившийся по лицу пот.

— Оставь его, — нарушил молчание Джэбэ. Он поднял ладонь, строго осадив Субэдэя.

Из груди Плоскини вырвался тихий, облегчённый выдох. Старший ноян кивнул своему помощнику:

— Продолжай.

— Завтра, когда станет совсем светло, ты возьмёшь бунчук — посольский знак, чтобы дозорные не спустили луки. Как только дозорные увидят этот знак, ты начнёшь громко кричать:

«Не стреляйте! Я свой! Бродник Плоскиня! Несу слово от татарских князей!»

Подъедешь ближе — покажи им крест. Пусть увидят святыню раньше, чем твоё лицо. И не вздумай держаться за саблю: она должна болтаться у седла, как мёртвая.

Субэдэй на миг прикрыл веки. Второй день — не срок для жажды. Глаза у них ещё острые. Значит, крест должен гореть как степное солнце. Едва заметно кивнув собственным мыслям, он продолжил:

— Услышав русскую речь и увидев святыню, они опустят луки. Но ты не забудь сегодня до блеска натереть свой крест, чтобы завтра он сиял на солнце ярче золота.

Субэдэй на секунду перевёл взгляд на Джэбэ. Старый темник пока ещё непонимающе качал головой, недовольно поджимая плотно сжатые губы. Не обращая внимания на скепсис старшего, Субэдэй снова повернулся к броднику:

— Ты доложишь Мстиславу, что рати всех восемнадцати князей Руси и половецких ханов наголову разбиты нашими нукерами. Помощи ждать неоткуда. Но если киевский князь и его родичи добровольно сложат оружие...

Сейчас Субэдэй смело, с глубоким почтением посмотрел прямо в глаза Джэбэ, а затем, почтительно склонив голову, твёрдо закончил:

— ...То великий Джэбэ-ноян проявит истинное степное великодушие. Он обещает, что татары не прольют ни одной капли княжеской крови. Мало того, им оставят жизни и отпустят домой, как только за них пришлют богатый выкуп.

Наступила тяжёлая, звенящая тишина. Субэдэй замолчал, давая понять, что приказ окончен. Плоскиня судорожно сглотнул, утирая рукавом засаленной рубахи обильный пот, катившийся по лицу.

Заметив крайнее напряжение бродника и почувствовав, что тот хочет спросить о чем-то еще, но никак не решается, старый Джэбэ-ноян вдруг неожиданно широко улыбнулся. Он радушным жестом пригласил воеводу приблизиться и указал на войлочную подушку слева от себя. Стоявшему у входа нукеру старик приказал наполнить чаши.

Охранник послушно шагнул вперёд. Взяв с низкого столика бортого — кожаный сосуд с крепким кумысом, он разлил перебродившее кобылье молоко по серебряным чашам. По знаку старого генерала первую ёмкость нукер почтительно подал Плоскине, а затем, уже с глубоким почтением, обслужил обоих ноянов.

— Пей, воевода, — хрипло разрешил Джэбэ. Он слегка прокашлялся и заговорил мягче: — Мы ведём серьёзный разговор, брат. А я до сих пор даже не предложил тебе присесть.

Старший темник развёл руками в примирительном жесте, поднял свою чашу и медленно произнёс:

— Степной воздух сушит горло. Давай выпьем за верную службу.

Плоскиня бросил быстрый взгляд на старшего нояна, тщетно пытаясь разгадать, какую игру затеял хитрый старик. Затем бродник незаметно перевёл взор на Субэдэя, но тот сидел со спокойным, непроницаемым выражением лица, лишь с удовольствием вдыхая знакомый кислый аромат свежего кумыса.

«А ведь сегодняшний день и правда выдался тяжёлым, — лихорадочно соображал Плоскиня. — А мне еще необходимо выведать у этих иноверцев несколько деликатных вещей».

Будучи большим любителем хмельного, воевода не смог устоять. Тем более что не так уж часто великие темники кагана предлагают простому наёмнику выпить фактически на равных. Плоскиня принял это за добрый знак. Он припал к краю и жадно, большими глотками осушил чашу до дна. Крепкий степной напиток мгновенно обжёг горло и горячей волной ударил в голову.

Страх, еще секунду назад сковывавший тело, начал стремительно отступать, уступая место обманчивой удали. Вольный дух бродника, подогретый алкоголем и неожиданной милостью хозяев степи, рванулся наружу.

Плоскиня вообразил себя равным этим грозным генералам. Он не заметил, как Субэдэй удивлённо приподнял бровь от такой дерзости, но повинуясь молчаливому жесту Джэбэ быстро вернул себе если не добродушное, то спокойное выражение лица, лишь едва заметно сощурившись и, позволяя старому генералу вести свою игру говорить.

размашисто вытер усы, расправил широкие плечи и, смело глядя в глаза Джэбэ, заговорил совсем другим, уверенным и даже слегка развязным тоном:

— Замысел твой мудр, господин. Я сделаю все, как ты велишь. Но позволь мне, как брату по степи, задать три вопроса, дабы завтра моё слово не дрогнуло перед киевским князем.

Субэдэй боковым зрением уловил, как Джэбэ недовольно шевельнулся в своём кресле, но он лишь едва заметно приподнял бровь, давая знак продолжать.

— Вопрос первый — о безопасности, — Плоскиня качнул головой в сторону лагеря. — Князь Мстислав Старый — волк тёртый и, если он почует неладное, его лучники пустят в меня стрелу прежде, чем я успею поднять крест над головой. Как тумены поддержат меня, если ворота крепости не откроются, а русичи пойдут на вылазку?

Субэдэй холодно усмехнулся:

— Твои люди и мои нукеры завтра на рассвете окружат холм плотным кольцом. Как только ты двинешься к телегам, сотня лучших лучников натянет тетивы. Если наши люди уловят малейшее движение со стороны их лучников или со стороны лагеря сорвётся хоть одна стрела в твою сторону, мы превратим их дозорных в ежей. Ты успеешь уйти под прикрытие наших щитов.

Плоскиня неопределённо кивнул: перспектива случайно выпущенной стрелы его не радовала, но он решил, что сможет сам защитить себя от одинокой стрелы, а других стрел, если не нукеры монголов, то его люди точно не допустят. Он тут же перешёл к главному, что волновало его вольницу:

— Вопрос второй — о доле, господин. Мои парни проливали кровь в этой девятидневной погоне наравне с твоими нукерами. Если князья сдадутся и пришлют богатый выкуп, какая часть этого золота и серебра достанется бродникам?

На этот раз Субэдэй даже не взглянул на Плоскиню. Он смотрел на огонь очага, словно доля наёмников была для него делом ничтожным. Он посмотрел на Джэбэ и дождавшись одобрительного кивка медленно произнёс:

— Ты получишь десятую часть от всего выкупа, который пришлют из Киева, — голос младшего темника звучал равнодушно, — и всё имущество, что останется в лагере после того, как князья выйдут, кроме коней и оружия. Кони и сталь пойдут в тумены. Остальной скарб — ваш.

Глаза Плоскини впервые хищно блеснули, и он быстро опустил взгляд, справедливо опасаясь, если «нехристи» увидят его реакцию, то условия могут быть пересмотрены, а десятина от княжеского выкупа и разграбление обоза — это были огромные деньги, ради которых стоило рискнуть головой.

Плоскиня перевёл дух. Десятина и обоз — это жизнь. И он решил бить до конца.

— Тогда последнее, господин... О твёрдости татарского слова. Князья — люди моей веры. Если я поклянусь им на кресте, что вы отпустите их за выкуп, сдержат ли татарские князья эту клятву? Не выйдет ли так, что я стану перед своим Богом лжецом и предателем?

В шатре стало так тихо, что было слышно, как трещит уголь в очаге. Старый Джэбэ-ноян медленно перевёл взгляд на Субэдэя, в его глазах появилось злое, насмешливое любопытство: ему самому было интересно, как помощник выкрутится из этой щекотливой ситуации.

Субэдэй быстро всем телом наклонился в сторону Плоскине, и несмотря на большое расстояние, разделявшее их, казалось, что навис над ним, заставив бродника невольно отступить на шаг и втянуть голову в плечи.

— Степной закон суров, воевода, — тихо, но веско произнёс Субэдэй, глядя броднику прямо в зрачки. — Татарин никогда не нарушает клятву, если она дана честно. Я сказал тебе: великий Джэбэ-ноян обещает, что мы не прольём на эту землю ни одной капли княжеской крови. Разве ты не веришь слову соратников Чингисхана? Иди. Натри свой крест и готовься к рассвету.

Убедившись, что за Плоскиней захлопнулся войлочный полог шатра, и затихли его удаляющиеся шаги, Джэбэ не выдержал. Его буквально распирало от гнева. Разразившись отборнейшими монгольскими ругательствами, старик вскочил, хлопая себя ладонями по коленям, и почти подбежал к младшему темнику, на ходу яростно передразнивая его же обещания.

— Ты с ума сошёл?! — бушевал старший. — Киевские князья по наущению половецкого хана Котяна убили десять наших послов! Десять верных нукеров, которых мы отправили к ним с миром, были зарезаны этими высокомерными урусами, как скот! Степи помнят эту кровь. Они нарушили Великую Ясу самого Чингисхана и думали, что у кагана короткая память? А ты им…

Он презрительно ткнул сухим костлявым пальцем в грудь Субэдэю:

— …Оставим им жизнь! Великий Джэбэ-ноян обещает!

Джэбэ в сердцах сжал кулаки, хрустнув костяшками, и резко пнул подвернувшуюся на пути войлочную подушку. Он быстро прошёл в противоположный угол шатра, но тут же круто развернулся обратно.

Молодой генерал оставался неподвижен. Он лишь слегка отшатнулся от пальца старика, но сразу же вернулся в исходное положение, сохраняя ледяное спокойствие.

— Джэбэ-ноян, присядьте, прошу вас, — Субэдэй сделал плавное, примиряющее движение ладонями вниз. Старик лишь демонстративно фыркнул, но уходить не стал, буравя соратника злым взглядом.

— Я сказал воеводе: «Татарин никогда не нарушает клятву, если она дана честно», — Субэдэй дождался, пока старший товарищ замрёт перед ним, и, хитро улыбнувшись, добавил: — И пообещал, что мы не прольём на эту землю ни одной капли княжеской крови!

— И что это значит?! — всё ещё не понимая замысла, раздражённо рыкнул Джэбэ.

— Во-первых, мы слишком хорошо знаем цену татарского слова. Помнишь заветы Есугея, отца нашего кагана?

В глазах старого воина наконец разгорелась первая искорка понимания. Заметив её, Субэдэй лениво и веско закончил:

— Память кагана длиннее, чем Великая степь, ноян. Кровь наших послов вопиет о мщении. Я обещал, что мы не прольём ни одной капли их княжеской крови на землю — и я сдержу слово. Земля урусов не осквернится их кровью. Они задохнутся под тяжестью нашего триумфа.

Губы Джэбэ медленно расплылись в хищной, понимающей улыбке. Он не сменил тон, но в его голосе прозвучали нотки. Оценивающе взглянув на молодого генерала, он уважительно пробормотал:

— Ну ты… — Джэбэ-ноян поцокал языком, подбирая слова, — мастер слова… Князья-то подумают, что мы их по домам отпустим! А ты ведь уже придумал, как убить их без единой царапины, верно? И с татарским «честным» словом — это ты тоже хорошо придумал.

Старый генерал посмотрел на Субэдэя, словно увидел его впервые и уже хитро прищурившись, садясь напротив, уже смягчив тон спросил:

— Ну-ка, говори! Мне не терпится узнать все детали разработанного тобою плана, пока я не передумал и не вложил в уста бродника совсем другие слова.

Плоскиня, будучи единоверцем, мгновенно вошёл в доверие к русским князьям. Встав перед ними на колени в пыль, он размашисто перекрестился и поведал «печальные вести». Бродник поклялся на нательном кресте, что помощи ждать неоткуда: рати всех восемнадцати половецких ханов и князей Руси уже истреблены монголами. Но если Мстислав Старый и его зятья добровольно сложат оружие, Джэбэ и Субэдэй проявят степное великодушие — «не прольют ни одной капли княжеской крови» и отпустят их домой за богатый выкуп.

Измученные трёхдневной жаждой, зноем и безысходностью, князья поверили «честному» христианину. Они приказали открыть ворота и вышли из лагеря без оружия. Едва тяжёлые кованые двери захлопнулись за их спинами, ловушка захлопнулась. Князей мгновенно повалили и связали сыромятными ремнями, а оставшихся в укреплении безоружных ратников монголы предали поголовной и жестокой резне.

Свою клятву, принесённую губами Плоскини, монгольские военачальники сдержали с пугающим, циничным буквализмом. На землю действительно не упало ни единой капли благородной крови. Связанных Мстислава Старого и двух его зятьёв заживо уложили в ряд, накрыв тяжёлым деревянным помостом из толстых досок. Сверху уселись пировать победители. Под грохот монгольских кубков, победные кличи и тяжёлый вес празднующих нукеров, кости русских князей ломались, а последнее дыхание уходило в истоптанную копытами землю.